Бывшие. Я тебя верну!

Рома обласкал его: поцелуями осыпал, невесомыми узорами разрисовал.

– Наташка, я так люблю тебя…

Он спустился к лобку и через шелк кусать и посасывать начал. Возбуждение яркой молнией ударило, и я выгнулась, бедра подняла, позволяя снять с меня белье. Я хотела секса. Я хотела мужчину. Я хотела мужа.

– Твои трусики с кинофестиваля у меня, – услышала сквозь туманную дымку.

Я открыла глаза, в его посмотрела: темно-серые, как снежная туча, тяжелые, гипнотические.

– И что ты с ними делаешь?

– Тебе лучше не знать.

– Тогда разденься, – тихо попросила.

Рома шумно сглотнул и сжал тугую головку. Я сквозь ресницы видела, как член разрывало от желания. Но Рома сдерживался, а в глазах страдание от неудовлетворенности.

– Наташ, а нам можно?

Боялся навредить.

– Можно.

– Дашь? – и развел мне колени, набухший клитор головкой погладил. Мне это нужно не меньше, чем ему.

– Демьянов, вставляй уже! Не могу больше.

Если я не получил член и оргазм, то умру. Я, кажется, вошла в фазу: хочу трахаться, как похотливая крольчиха. Беременная похотливая крольчиха.

И мы трахались. На столе, у стены, на кровати. Сзади, сверху, сбоку. Я брата в рот и с распущенной сладостью позволяла вылизывать себя. Мной владела легкая эйфория и порочная вседозволенность. И ясность. Поразительно ясность. Я прекрасно сознавала, что делала. Что между нами происходило.

– Папа!

Меня просто выдернуло из сна. Ева в пижаме, а Бэби в слюнях прыгнули на кровать. Я натянула повыше одеяло. Мы заснули голыми и ни о каком душе речь не шла…

– Папаська, мы будем сегодня иглать!

Дочка прыгала на Роме, а он, судя по лицу, еще не проснулся. По мне тоже словно каток проехался. Или танк. Демьянов со своей ретивостью.

– Ева, ты ходила на горшок?

– Да. И вылила дазе.

Я закатила глаза.

– Ева, иди на кухню, найди вкусненькое.

Нам нужно как-то одеться, не светя причиндалами – это к Роме относилось.

Когда «дети» убежали ломать и крушить, я набралась смелости и прямо посмотрела на мужа.

– Рома, я сказать хотела…

Он в охапку схватил меня вместе с одеялами и сжал в объятиях. Поцеловал в губы, запекшиеся от вчерашнего безумия.

– Я все понял, Наташ. Я буду ждать, сколько нужно, – затем поднялся. Как Аполлон.