Божий дар

Время от времени он, не прерывая разговора, касался пальцами рукава жены. Это неосознанное движение, похоже, придавало ему сил.

Адвокат периодически вставлял в беседу свои пять копеек, направляя словесный поток мистера Джонсона в нужное русло. Время от времени он ловким жестом фокусника извлекал из портфеля тот или иной документ и клал перед Леной на стол. К концу беседы он разложил перед ней пасьянс из чеков, квитанций, договоров.

Лена на чеки и договоры едва глянула. Она смотрела на супругов.

Никакие они не рвачи и не аферисты. Эти двое — просто очень усталые, замученные люди, которые хотят одного: получить своего ребенка. Не отобрать у русской женщины ее дитя, а забрать свое, еще до рождения горячо любимое и желанное чадо. Вот и вся история.

А Людмила? Хочет поторговаться? Из-за этого весь сыр-бор? Ей ребенок сто лет не сдался, но суррогатная мамаша его не отдает, чтобы помотать Джонсонам нервы и выдоить из них как можно больше денег? Провинциальная деваха почуяла вкус денег, хорошей жизни, и сумму в двадцать тысяч долларов, поначалу казавшуюся ей огромной (Лене, она, впрочем, и сейчас такой казалась), сочла теперь недостаточной? Делает ставку на то, что Джонсоны очень (то есть действительно — очень) хотят ребенка, пойдут на все, чтобы его получить, в том числе — и на дополнительные издержки? В то же время они граждане правового государства, привыкли решать вопросы цивилизованно и обрез в ход не пустят, киллеров не наймут и голову Людмиле отрезать не станут…

Но вот беда: Людмила Соколова никак не походила на хитрую и жадную провинциалку, торгующую детьми.

У Людмилы был красный, вспухший от рыданий нос, который она безжалостно терла большим клетчатым платком. И глаза были такие же вспухшие. И разговаривать она категорически была не в состоянии. Только бубнила, что все равно своего Лысика не отдаст, вот что хотите делайте, ну не может она его отдать, и все тут. Потом Люда начала плакать — сперва тихо и как бы между делом, потом — всерьез, шмыгая распухшим носом и поскуливая.

Она была совсем молоденькая, эта девчонка. По документам — двадцать один год, а на вид и того меньше. Выглядела чуть ли не Сашкиной ровесницей. Жалкая, дико несчастная, перепуганная дуреха, которая наворотила дел, а теперь не знает, как из всего этого выпутаться.