Наша навсегда

А Михо ее любит… Мы летом ездили на родину, так она его научила коз доить, представляешь?

Я пытаюсь представить себе маленького Михо, доящего козу, и улыбаюсь.

И даже без напряга.

Губы словно заново привыкают к тому, что могут растягиваться, обозначать эту эмоцию.

Да, очень хорошо, что я приехала.

А то Лис с Камнем не хотели пускать, что-то там про безопасность говорили… Словно Тошка прямо вот за дверью караулит, ей-богу! Он же не спецназовец. И не наемный убийца!

В конце концов мой отец решил вопрос, сказав, что со мной поедут двое его людей, и все устаканилось.

Мои мужчины, пользуясь случаем, рванули по делам, мой отец тоже куда-то уехал, я даже не выясняла, куда.

А я спокойно доехала в сопровождении суровых здоровенных мужиков до дома Маринки."

"И теперь с наслаждением погружалась в абсолютно иную атмосферу, спокойствия, семейного уюта и простых радостей. Моя подруга совершенно очевидно была счастлива.

Тонкая, но фигуристая, с забранными наверх кудрявыми темными волосами, в простой домашней одежде, она буквально цвела.

Я смотрела на нее и радовалась.

У нее было счастье.

Тихое, свое.

Боже, я тоже так хочу!

Дом хочу, светлую теплую кухню, детей! Много детей хочу!

И моих мужчин, сидящих за столом и наблюдающих за мной с удовольствием и любовью!

Я только теперь до самого конца осознаю, чего была лишена все эти годы.

Я жила, словно душевный инвалид, закуклившись, не позволяя себе ни воспоминаний, ни планов на будущее.

А реальность… Она была серой. С коротким всплесками счастья, когда видела, что мои песни нравятся людям. Что я хоть кому-то нужна.

Почему-то от Тошки, несмотря на всю его заботу, на все слова про любовь, я такого никогда не чувствовала. Холодно мне с ним было. Тяжело. Муторно.

Но осознавать это я не могла почему-то.

Только теперь, на контрасте, в голову приходит озарение.

— Ну вот… Он меня хотел сразу к себе перевезти, — продолжает Марина, — у него же квартира была… Как раз в этом доме, кстати.

Киваю.

Да, в этом вся Маринка.

Доверчивая, но до определенного предела. И очень злая к тем, кто сделал плохо ей.

— Я его простила только потому, что втрескалась, словно кошка, же… Ну… И он, конечно, напирал так, что тормознуть было невозможно.