Наша навсегда

И сдавленное рычание позади, укус в шею, от которого ноги отнимаются!

Лешка набирает темп, перехватывая меня под грудью, кусает, уже теряя себя полностью.

— Мне… — настаивает Лис, не прекращая целовать, гладить меня умело, нагло, так правильно-правильно-правильно! — Мне… Оставь… Мне…

И Камень, словно понимая и слыша его, неожиданно отпускает меня в его руки, позволяет упасть на ладони.

Лис приподнимает меня за подбородок, проводит пальцами по губам, раскрывая… И я сначала обхватываю подушечки, а затем их заменяет его член.

— Ох-уеть… — в два приема проговаривает Лис, погружаясь сразу до горла.

Задыхаюсь. Сокращаюсь. И кончаю. И умираю.

Боже, как я сладко умираю в тот раз!

Краснота переползает из глаз в мозг, стирая, наконец-то, все жуткие картины в голове.

Меня трясет, глаза закатываются, сглатываю, заставляя член Лиса во рту сокращаться.

— Бля-а-а… — стонет он, кайфуя, запрокидывает голову.

Позади слышится затихающее сладкое рычание Лешки.

Его широкая ладонь проходится по моей пояснице…

Снова подхватывает под живот, тянет на себя.

Обессиленно прижимаюсь затылком к его плечу.

Все еще с закрытыми глазами.

И чувствую, как Лис слизывает мои слезы со щек. А потом целует меня. Глубоко. Для него нет запретов. Ни в чем.

И для меня, похоже, тоже.

Для нас троих.

Мы — единое целое. Какие могут быть запреты?

В ту ночь мы уснули не скоро.

Лишь под утро меня вырубило от усталости прямо на Лисе.

Я заснула мертвым сном, вообще без сновидений. И без тревог. И без воспоминаний.

Не знаю, насколько это было правильное лечение, но…

Очень эффективное, и нас полностью устраивающее.

А, значит, плевать.

58

Я смотрю на Большого, непривычно взволнованного и напряженного. Он передает мне запечатанный конверт.

— Специально просил, чтоб вот так, на бумаге, — поясняет он, — и не открывать. Чтоб ты открыла.

Конверт беру с опаской и волнением, понимая, что от того, что там написано, изменится моя жизнь.