Сахар на обветренных губах (СИ)

Пьянки, постоянные драки, у меня на руках Катя, а я ещё бегаю защищать маму, чтобы он её не бил. Тогда я её ещё жалела. Я её и сейчас жалею, в общем-то, но иногда я и сама слышу, как она напрашивается. Но мне, всё равно, прилетало чаще и больше. Меня тоже пытались воспитать, — усмехнулась я невесело и мельком глянула на мужчину, который слушал меня настолько внимательно, что, казалось, за всё это время даже не шевельнулся ни разу. — Так что шрамов у меня тоже достаточно, но они, в основном, на ногах, на коленях.

Со временем я поняла, что ему важно довести меня не просто до слёз, а до истерики. Он бил меня до тех пор, пока в меня… не знаю… не вселиться какой-то демон, из-за которого я начинала истошно кричать и пытаться с ним драться. Он всегда с этого веселился, находил забавным. Дразнил. Поняв это, я просто перестала плакать при нём. Совсем. Научилась сдерживать слёзы, даже тогда, когда было очень больно. А потом смеялась уже я, когда он начинал злиться ещё сильнее, видя вместо слёз улыбку. Я, наверное, мазохистка, но эта злость в его поросячьих глазах на красном лице реально доставляла мне удовольствие. Я понимала, что я его сделала. Не физически, так морально — точно. Наверное, с тех пор я и разучилась плакать на людях. Плачу только когда одна: в туалете или в комнате ночью, но, чтобы под одеялом.

— Кусаешь губы и терпишь? Оттуда эта привычка?

— Губы? — я машинально поджала их прошлась кончиком влажного языка. — Я недавно думала об этом. После ваших слов о том, что я жую губы, когда вру, — напомнила я с улыбкой.

 — Это осталось от папы. Чтобы нас не ругала мама и не загоняла домой, мы в киоске недалеко от дома покупали свежий хлеб и масло в ванночке. Я не помню, как оно называлось. Помню только, что там на крышке была нарисована коровка, и оно било очень вкусным. Самым вкусным и мягким. И у папы в машине, в бардачке, была маленькая стеклянная банка с сахаром. Так вот, чтобы мама нас не загоняла домой, мы делали бутерброды с маслом, посыпали их сахаром и ели, сидя на капоте. Много разговаривали. Обо всем. Папа всегда меня слушал. Я знала, что ему действительно важно и интересно всё, о чем я говорю. А потом бутерброды заканчивались, и мы с папой снова брались за бесконечный ремонт нашей машины. А на губах, в уголках или по контуру, всегда оставались сладкие кристаллики сахара. И, вроде, уже давно поели, уже снова проголодались, а всё равно сладость тех бутербродов ещё осталась. Не знаю… — повела я плечами.