Призрак в кривом зеркале

И тут появляется ваша мама и объявляет: ей известно, какое страшное преступление совершил Яков Матвеевич! Но если он будет молчать о смерти Татьяны Любашиной, то она сделает ему одолжение и никому не расскажет о том, что он – тоже убийца, пусть и невольный.

– Как он мог на такое согласиться? Как он мог?

– Он живой человек, – пожал плечами Макар. – В оправдание Якова Матвеевича скажу, что совесть мучила его всю жизнь, а воспоминание о преступлении – собственном и вашем, Эльвира Леоновна, о котором он так никому и не рассказал, – отравляло его существование.

– Надо было убить его, – будто размышляя вслух, сказал Леонид. – Жаль, что сейчас уже поздно.

– Леня! – Эля с ужасом посмотрела на брата.

– Надо было, – согласился Илюшин. – Но вы этого не сделали, а теперь время безнадежно упущено. Восемнадцать лет он ненавидел вашу семью – точнее, Эльвиру и Розу, восемнадцать лет не мог даже слышать спокойно их имен. Он пошел на сделку с Эльвирой, но проклинал за это и себя, и ее. Афанасьев знал, что вы боитесь его, и поэтому не продал свой дом и не уехал в другое место, чтобы оставаться для вас живым напоминанием о том, что произошло.

– Но ведь есть сроки… – робко сказала Эля. – Сроки исковой давности, да? Преступление было совершено так давно, что его никто бы не судил.

– Для Якова Матвеевича суд – меньшее из зол, – пожал плечами Илюшин. – Вы плохо его знаете, если думаете, что он боялся суда и тюрьмы. Поймите: самым страшным наказанием для него было не заключение, а людское осуждение. Яков Матвеевич всегда старался жить так, чтобы никто не мог сказать о нем худого слова. Сбить человека, а затем скрыться с места преступления и вдобавок покрывать убийцу в обмен на то, чтобы никто не узнал о его собственном злодеянии, – нет, он не мог допустить, чтобы это стало известно.