Помещицы из будущего

Разве повариха не понимала, чем все это грозит нам? Понимала. И добровольно шла на преступление. Пусть Евдокия лично не вредила, но участвовала и молчала, спокойно наблюдая, как нас пытаются устранить от управления усадьбой. Причем не особо церемонясь. Нет, пусть отвечает за свои поступки. Вот только Марфушку было жалко. Девка-то ни в чем не виновата.

- Иди, собирай вещи, – Петр брезгливо посмотрел на нее. – Мы отвезем тебя в город. Расскажешь то же самое в управе.

- Я… я… не могу! – Евдокия вцепилась в стол. – На кого я Марфушку оставлю?!

- Ничего с ней не сделается.

Иди, бесстыжая, чтобы духу твоего здесь не было!

Я удивленно оглянулась и увидела в дверях Аглаю Игнатьевну с Глашкой. Они, видимо, уже долго стояли здесь и все слышали. Нянюшка метала громы и молнии, а девушка испуганно жалась к ней, не понимая, что происходит.

- Ты-то чего меня судишь! – повариха резко поднялась и тряхнула головой. – Тебе-то не понять, что такое любовь! Вековухой живешь!

- Дура ты, Дунька… - тихо сказала Аглая Игнатьевна.

– И за глупость свою поплатишься. Я вековухой долгую жизнь проживу да помру в своей постели, а ты, любовная-полюбовная в тюрьме сгинешь. Хороша судьбина!

Евдокия завыла, но упираться смысла не было. Я позвала Степана, и он повел ее собирать вещи.

Нам с Таней пришлось ехать вместе с ними, потому, что без наших показаний все было бы бессмысленно.

Через три дня прямо из дома забрали Николая Григорьевича. Он сознался во всем, но, ни словом не обмолвился о Потоцких. Слишком уж было велико их влияние и слишком велик был его страх перед ними.

Управляющий повторял одно и тоже: «Бес попутал. Соблазнился имуществом. Прельстился». Было совершенно не понятно, как по его версии он собирался прибрать к рукам наше имущество, но Николай Григорьевич упорно скрывал главных зачинщиков. Мы же не могли голословно обвинить Потоцких, хотя очень хотелось заявить об их преступлениях. Как сказал Андрей, не стоит спешить, чтобы все не испортить.

После всех этих событий, нам стало немного полегче. Нет, мы, конечно, всегда были настороже, но я уже чувствовала некий душевный подъем.

Пора бы наступить и белой полосе в нашей жизни.

Марфушка оставалась в усадьбе, и ее горе просто бросалось в глаза. Я часто видела девчонку плачущей. Она пряталась в сараях или убегала в парк. Вот как ее было заставлять работать? Я понимала, что это глупо, но все равно чувствовала вину перед ней.

В один из вечеров, нянюшка сказала нам:

- Вы уж меня послушайте, голубки, и сделайте, как я скажу.