Осень и Ветер

— Если человек не отвечает на постоянные названивания, значит, говорить он не хочет, — говорю спокойно и сухо, но пальцы на трубке домофона сжимаются так сильно, что это почти физически больно.

— Я хочу поговорить о дочери.

— Просто замечательно, что спустя четыре года ты, наконец, вспомнил о ее существовании."

"— Ты сама хотела, чтобы я больше никогда…

Я перебиваю его на полуслове. Да, я хотела. Хотела, чтобы этот человек больше никогда не появлялся в нашей жизни, и, хоть этого поступка никто не одобрил, сразу, как только Маришка начала задавать вопросы о папе, рассказала ей, что папа нас бросил ради другой тети.

— Что тебе от нас нужно? Твоя крашеная любовница в курсе, где ты находишь в такое время?

— Мы расстались.

Почему я не удивлена? С трудом, но все же сдерживаю горький смех. Все так банально, что даже зубы сводит: Андрея пнули под зад, и он вдруг вспомнил, что где-то там, позади, осталась тихая гавань. Очень глупое заблуждение, потому что ту гавань давно смыло штормом нашего развода.

— Ева, прошу тебя… Хорошо, хотя бы просто встреться со мной. У меня подарок для Марины.

Мне очень хочется послать его подальше вместе с подарком. Что такое он может купить моей дочери, у которой и так есть все, кроме, разве что, личного пони. Но я понимаю, что дальнейшие попытки будут лишь бессмысленным сотрясанием воздуха, и как бы там ни было, но я выставлю себя упрямой ослицей.

Кроме того…

Какой женщине не хочется, чтобы бывший увидел ее спустя годы и понял, кого он потерял? Минута триумфа — так, кажется, это называется.

— Завтра, в два часа дня, в «Мандарине». У меня будет «окно».

— «Мандарин»? Это где?

— Захочешь — узнаешь.

Я кладу трубку и поворачиваюсь к Любе. Она смотрит на меня с тревогой, так что приходится выкроить спокойную улыбку.

— Это просто визит из прошлого, Люба, — говорю я вдогонку улыбке.

Но мы обе знаем, что жизнь куда сложнее.

Глава третья: Ветер

— Наиль, ты не виноват.

Выставляю руку вперед, мысленно ставя между собой и вторым хирургом — Татьяной Ждановой — воображаемую каменную стену.

Каждый раз одно и то же. И после каждого раза я почти уверен, что это — конец, что болеть уже не будет. Когда же наступит пресловутое «профессиональное выгорание»? Когда я перестану видеть на операционном столе… А, блядь!

Срываю окровавленные перчатки, бросаю их в бокс.

— Я поговорю с родителями, — предлагает Татьяна.

— Не нужно, я сам.