Очаровательная блудница

В то время он даже не хотел гадать, кто его спасители и лекари; он воспринимал их, как в детстве воспринимают родителей – какие есть, такими и быть должны. После еды он лег на нары, вытянул натруженные ноги и расслабился, поджидая стариков и прислушиваясь к звукам. Спать больше не хотелось, поэтому, продолжая решать сложные психологические задачи, он попытался угадать, сколько же дней он провел в землянке, и вообще, что там, на земле?

Если поет ласточка, значит, еще сидит на яйцах. Или вывела птенцов? В любом случае еще только начало лета…

И вдруг сознание пробило током.

– Я же застрелил Женю Семенову!

Он слез с нар, приблизился к свету и оттопырил белую исподнюю рубаху на груди – шрам еще розовый, но ни коросты, ни струпьев…

– Погоди, – вслух сказал он. – Все-таки я убил Женю. А Прокошка меня запорол. Иначе откуда рана?..

Если есть рана, значит, был и выстрел.

И против этой логики он тогда не мог найти никаких доказательств.

Рассохин стал вспоминать все от момента, когда встретил Христю с винтовкой наперевес, и до своих похорон, выстроил все события в цепочку, восстановил мелкие детали… И не смог отделить яви от бреда, что было и чего не было.

Потом он встрепенулся, встал с нар и принялся обшаривать углы – искал свою одежду, полагая, что в ней окажется нечто, указывающее на истину. Его брюки, штормовка и толстый «водолазный» свитер были аккуратно, по-женски, сложены на лавке за столом, тут же стояли и сапоги.

Тогда откуда рана?! Как образовалась, когда?! Вскрывали грудную клетку? Где и зачем? И почему нет следов от ниток? После операции аппендицита шьют, а тут полгрудной клетки разрезано и ни единого шва?

Если не было Прокошки с рогатиной, значит, и он не стрелял в Женю!

Нет, надо дождаться лекарей и спросить.

В карманах штормовки он нашел все свои вещи, в том числе и часы, которые давно остановились. Завел и, хоть нары ему опостылели, из-за низких потолков, где не распрямиться, пролежал еще около четырех часов, стараясь ни о чем больше не думать.