Непорочная для Мерзавца

Я бы и рад отпустить, потому что рядом с ней в четырех стенах — вообще никак, потому что от одной мысли, что я дышу тем же воздухом, который выдыхает она, плавит мозги.

Я сцапываю ее за локоть, рывком тяну на себя, так, что мы почти до боли впечатываемся друг в друга телами.

— Я бы поставил тебя на колени, взял за волосы и прижал к этому грязному полу, придавил, как ядовитую змею, — шиплю я голосом, в котором от меня-настоящего не так уж много. Это голод человека, который подыхает от жажды и голода, сидя на пиру с заморскими угощениями.

И она змеей бросается на меня: до боли врезается в меня губами, выдыхает мне в рот всю свою злость, негодование, желание, на которое я откликаюсь так быстро и сильно, что хочу убить сам себя. Меня никогда так не целовали: чтобы мозги в хлам, чтобы хотелось просто взять, покорить, сделать своей.

Хочу увидеть, что там, под этой тонкой кожей, под ниточкой вен на тощих запястьях.

Я просто стою, как истукан, пока она отравляет меня самым невыносимо болезненным поцелуем. Стерва, высасывает душу! Если укусит еще раз — я ее прямо тут, на месте…

Но Кира отрывается от меня, и я — блядь, нет, нет, нет! — тянусь за ней, как слюнявый подросток, который не научился держать член в штанах.

— Ну что, Эл, этого тебе хотелось? — почти кричит Кира, и с размаху лупит меня по щеке.

Я даже не пытаюсь ее остановить, потому что мне нужно протрезветь. — Вот так, да? Без чувств? Без сопливой розовой романтики? Просто за деньги?

Нет, я хотел не этого, но она — последний человек на земле, которому я признаюсь в своей слабости.

— Ты — не Рафаэль, поэтому можешь хоть подохнуть, доказывая себе, что можешь купить всех женщин мира, но меня ты не купишь никогда. Варись в собственной беспомощности, Эл, и может быть, когда-нибудь, ты станешь человеком.

Она уже у дверей, вырывается на свободу, но черт тянет меня за язык оставить за собой последнее слово:

— Конечно, я не куплю тебя, Кира, но только потому, что не собираюсь покупать.