(не)твой

— Не-а, — говорит самодовольно, продолжая улыбаться. Нет-нет… к горлу подскакивает какая-то непонятная паника. Что он собирается делать? Трахнет меня на заднем сиденье и отпустит с миром?

— Ковалёв, — шиплю, пытаясь выглядеть угрожающей, но, судя по лицу Антона, выходит так себе, — я буду кричать!

— Могу устроить, — снова посмеивается, а я чувствую, как краснею, боже! Как девчонка! От одной фразы с намеком на пошлость! Ох, боже, мне не выиграть эту войну…

— Антон, откройте дверь, — говорю серьезнее, но даже такой тон на него не действует.

— Один кро-о-ошечный поцелуй, и открою."

"— Это наглость.

— Я наглый.

О да… он наглый. А ещё до ужаса самоуверенный. Пользуется тем, что вчера его не оттолкнула, пользуется вообще всем. Видит, что я таю, играет мной, как куклой, пока я думаю, что ведущая в этой игре. Сопротивляться собралась от поездок в машине, а сама радуюсь, сидя рядом, разве что лужицей по сиденью не растекаясь.

А он видит всё это. И за остальные ниточки дёргает, мной управляя. Но… мне не противно это. Я не знаю. Когда Ярослав все решал за меня, мне хотелось выть от несправедливости, я и сбежала от него потому что его интересовали только его желания, а на мои плевать было.

А Антон… не знаю. Он даже когда нагло делает то, что хочет, все равно умудряется у меня спрашивать, хочу ли этого я. Потому что я ведь ни разу не сопротивлялась по-настоящему от всех его ухаживаний или каких-то шагов в сторону.

— Крошечный, Кроха, и выпущу, — напоминает Антон. Он тянется ко мне и указывает пальцем на уголок губ, и я застываю. Это так неправильно… Я — его тренер. Не положено, как минимум. Но так хочется… Что от желания губы жжет.

Я буду корить себя за это, точно знаю, за этот невинный чмок буду корить себя, но я целую.

Господи… Что делает со мной этот мальчишка?

Он не даёт вырваться, хотя руки не держит, фиксирует только голову, и целует, так нежно, что я улетаю куда-то за облака.