Неверный

У меня один чемодан, там в основном вещи Майи. Надеюсь, что в столице мы не задержимся.

Я, конечно, позвонила Каменецкому с просьбой дать мне отпуск за свой счет в связи с непредвиденными обстоятельствами. Но как я и думала, для него моя просьба не стала новостью, и меня отпустили с подозрительной готовностью. Как минимум, Глеб Дмитриевич был предупрежден.

Выходим из подъезда. Демид оборачивается на звук, и в его глазах вспыхивает такой неподдельный восторг, что я на мгновение теряюсь.

Его вообще можно понять, этого Ольшанского?

— Привет, — он улыбается мне и гладит по голове прилепившуюся к его ногам Майюшу.

Малышка задирает сияющую мордашку и кивает. Демид поднимает ее на руки, и я не могу не отметить как бережно он это делает.

Все равно сволочь…

Равнодушно отворачиваюсь, но чувствую, что вчерашний запал куда-то исчез. Уже не так хочется придушить этого улыбающегося засранца. А его внимание полностью посвящено племяннице.

— Пойдем, дядя Демид посадит тебя в кресло.

И кресло у него в машине установлено. И зайца с болтающимися лапами Майе купил. Ждал он мое решение, как же… Трепло…

— Соня, — он подходит ко мне, кладет руки на плечи. Передергиваю плечами, давая понять, что это лишнее.

— Поехали, Демид, — хочу повернуться к машине и открыть дверь, но он не дает. Держит крепко, заглядывает в глаза.

— Ты не представляешь, девочка, просто не представляешь как я тобой горжусь, — говорит он таким тоном, что у меня непроизвольно в горле встает ком.

— Да пошел ты, Демид, — шиплю сквозь зубы тихо, чтобы не услышала дочка. — Ты прекрасно знал, что я поеду.

— Не знал, — он держит, не отпускает, — честное слово, не знал.

— Ну узнал и что, легче стало? — отталкиваю его руки и сажусь на пассажирское сиденье. — К чему только был весь этот спектакль…

Демид щурится, но ничего не говорит, молча садится за руль И только когда машина трогается с места, замечает, глядя перед собой:

— Видишь ли, Соня, даже такие закоренелые циники как я время от времени нуждаются в обществе таких чистых и порядочных девочек как ты.

— Зачем? — спрашиваю уже не так сердито. Разве можно злиться, когда у него вот такое выражение лица?

Он поворачивается ко мне и отвечает предельно серьезно:

— Чтобы не потерять веру в человечество.

И в его словах столько горячей признательности, что я признаю себя проигравшей по всем фронтам.