Капучинка

Тима понял, что вид Маруськи не оставляет его равнодушным, несмотря на недомогание.

— Престарелый потаскун, — с вызовом воскликнула девушка, — Бабник и подонок!

— Ты мелочь, совсем охренела! — рявкнул Тимофей и грозно насупился, — Мы спали или нет? Говори уже правду!

— Иди ты на…, - сжала челюсть Маруся.

Маруси надоели препирательства. Девчонка сдернула с себя футболку Тимофея и швырнула ею в парня.

— Задавись, придурок, — прокричала Маруська, и подойдя к окну, принялась одевать на себя водолазку и джинсы, оставленные на подоконнике.

При этом девчонка не смущалась присутствия парня, наоборот, не замечала его, хотя швырнула в него свои шорты. И обрадовалась, когда попала в лицо.

— Байк на парковке, — уже на пороге спальни обернулась девчонка и умчалась, хлопнув дверью. А Тима так и стоял, вспоминая точеные линии высокой, но изящной и хрупкой фигуры Маруси.

Нет, наверное, они не спали. Он бы запомнил. Да, однозначно бы запомнил.

Теперь жизнь Тимофея изменилась, разделившись на спокойную жизнь 'До Маруси' и 'Военные действия с внучкой Гитлера'.

При каждой встречи Маруся изводила его, втаптывая морально в плинтус, иногда в грязь. Они встречались каждый день в спортивной школе. И тогда народ тихо сваливал с поля боя. В ход шли окружающие предметы, начиная от спортивных снарядов, заканчивая одеждой. Один раз в Тимофея прилетел табурет, оставив на лбу приличную ссадину и шишку. Правда потом девчонка сама же обработала ссадину и заклеила ее пластырем.

— Заноза в заднице, — шипел Тима, когда Маруся лила перекись на его голову.

— Рот закрой, потаскун хренов, — рявкнула девчонка, но ее ручки были ласковыми и дарили ощущение нежности и тепла.

Они препирались, пока рана не была заклеена. И даже после, когда девчонка ушла из зала с гордо поднятой головой и расправленными плечами, Тима смотрел ей вслед и понимал, что в душе клокочет злость.

Но злость клокотала не в одиночестве. Еще парня скрутило возбуждение. Он как никогда остро понял, что хочет ее, эту стройную строптивую бунтарку.

Но никогда не признается в этом, ни ей, ни себе."

"Маруся умчалась, а Тима сидел, глядя на дверной проем, в котором скрылась ее фигурка.

— Не страдал бы ты дебилизмом, — раздался голос брата.

Матвей стоял, прислонившись плечом к стене.

— Мне и спрашивать не нужно у тебя ничего, — продолжал говорить брат, — И так все видно.

— Что видно? — не понял Тима.

— Как давно ты ее любишь? — допрашивал Матвей.