Герцог и я

С ним уже бывало, что он мог целый день говорить без всякого затруднения, но только когда находился в спокойном состоянии, не как сейчас…

Под взглядом отца он ощущал себя беспомощным, никому не нужным, брошенным ребенком. Дебилом. Его язык — он чувствовал это — мешал, стал огромным, сухим и напряженным.

Герцог улыбнулся. Улыбка была злорадной, жестокой. Или мальчику показалось?

— Ну, что ты хотел еще сказать? — произнес отец. — А? Говори, если можешь!

— Все хорошо, Саймон, — прошептала няня, бросая уничтожающий взгляд на герцога.

Ласковые слова, как ни странно, сделали только хуже: Саймон пришел сюда говорить с отцом как взрослый со взрослым, а няня обращается с ним, словно с малым ребенком.

— Я жду, — повторил герцог. — Ты проглотил язык?

Все мышцы у Саймона так напряглись, что тело задрожало. Отец и сын продолжали смотреть друг на друга, и время казалось мальчику вечностью, пока в нее снова не вторглись слова герцога.

— Ты самое большое мое несчастье, — прошипел он. — Не знаю, в чем моя вина, и, надеюсь, Бог простит мне, если я больше никогда тебя не увижу…

— Ваша светлость! — в ужасе воскликнула няня. — Вы это говорите ребенку?!

— Прочь с моих глаз! — крикнул он. — Можете оставаться на службе, пока будете держать его подальше от меня. — С этими словами он направился к двери.

— Постойте!

Он медленно повернулся на голос Саймона.

— Что ты хочешь сказать? Я слушаю.

Саймон сделал три глубоких вдоха через нос.

— Я ваш сын.

Няня Хопкинс не сдержала вздоха облегчения, и что-то похожее на гордость мелькнуло в глазах герцога. Скорее, не гордость, а легкое удовлетворение, но Саймон уловил это и воспрянул духом.

— Я ваш сын, — повторил он немного громче.

В горле у него что-то сомкнулось. Он в ужасе замолчал.

«Я должен, должен говорить», — стучало у него в ушах.

Но язык заполнил весь рот, горло сдавило. Глаза отца сузились, в них было…

— Я н-н-е…

— Отправляйся обратно, — негромко сказал герцог. — Здесь тебе не место.

Слова эти пронзили все существо мальчика, боль охватила его тело, и это вылилось в гнев, в ненависть. В эти минуты он дал себе клятву.