Девочка Эмина

Он говорил страшные вещи, неправдивые. Я знала, что Эмин на такое не способен. По крайней мере в той форме, в которой он есть сейчас.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍За окном неумолимо темнело, а в доме становилось холодно. Альберт тяжело дышал, опаляя меня своим дыханием. Я попыталась ускользнуть, но застряла между его телом и столешницей. В момент, когда я дернулась, послышался треск.

Бедро прожгла адская боль, все-таки царапнула столешницей. Платье зацепилось за распоротое дерево и разорвалось в клочья.

Эмин, где же ты?

Щеки теплеют от горячих слез. Мокрые дорожки я не сразу замечаю. Только когда Альберт склоняется близко-близко и прижимается к ним губами, собирая соленую влагу.

Я хочу отшатнуться, но забываю о том, что платье застряло на распоротом углу столешницы. Все повторяется снова. Сопротивление, треск, мои тихие всхлипы.

Он хочет меня. Еще с того момента, когда обманом заставил открыть ему квартиру на Батальонной. В моих глазах остро запечатлелись его кривые губы и манящая ухмылка. Он думает, что я буду с ним спать?

— Альберт, отпусти меня. У нас… ничего не будет. Я не люблю тебя.

— Все еще хочешь к нему?

Мужское тело подалось вперед. Влажные губы оставили след на моей щеке и скользнули ниже, к открытой ключице. Мои руки уперлись в жесткую грудь в попытке защититься.

— Они все мертвецы, котенок. Расслабься, дай мне понять, чем ты так голову сносишь. Дашь?

Хриплые звуки оголодавшего мужчины слабо доносились до мозга. Его руки жадно ухватились за талию. Я тихо всхлипывала, острая столешница впивалась в поясницу, волосы застряли между кожей и кухонным гарнитуром. В разорванном платье было больно и холодно. Мерзко.

— Убери руки, Альберт! — я дернулась, но тщетно.

— Почему ты плачешь, котенок?

Альберт искренне недоумевал.

— Я никуда с тобой не поеду, Альберт! — закричала я, — мне жаль. Но я люблю Эмина.

Мне показалось, серый взгляд прояснился. На секунду. Позже в его глазах проявились удивление, ярость, гнев… и почти следом — страх и озарение. В самом конце взгляд Смертника стал каким-то стеклянным, пустым. Ничего не выражающим.

Я не понимала, что происходит.