Благородство и страсть

Что ж, Грейс ничего не имела против этого. Она даже хотела заполучить эти отметины.

– Я люблю тебя, Грейс. – Он поднял голову и стал внимательно вглядываться в ее лицо, как будто хотел навсегда запечатлеть его в своей памяти.

– И я люблю тебя, – проговорила она. Похоже, им был сейчас необходим этот обмен клятвами и признаниями в любви. Если раньше Грейс никак не могла произнести эти слова, то теперь они лились из нее неудержимым потоком. – Ты заставил меня забыть обо всем. Для меня в жизни существуешь только ты.

Наклонившись вперед, она поцеловала Мэтью в губы.

Когда они занимались любовью, Мэтью всегда властвовал, а она подчинялась. Теперь же, наоборот, Грейс заставила Мэтью подчиниться себе.

Завтра они расстанутся, и ей хотелось сделать так, чтобы Мэтью навсегда сохранил память о ней.

«Не торопись, Грейс, не спеши, – говорила она себе. – Пусть каждое мгновение вызреет и расцветет, пусть останется в памяти дрожью тела, наслаждением и восторгом».

Ее руки и губы продолжали блуждать по его телу, исследовать его с одержимостью ученого, полностью отдающегося своему делу. Он подчинялся ей, делал то, что она хотела, давал ей ту свободу, которой она так жаждала.

Ладони Грейс замерли на его спине. Она окинула внимательным взглядом рисунок из белых шрамов. Мэтью немало пришлось вынести. Как могла чья-то жестокая рука осквернить эту сияющую плоть, изуродовать красоту, причинить такую боль. Ее губы прижались к шраму, который был самым большим и бежал от левого плеча к правому бедру.

Ощутив ее губы на своей спине, Мэтью вздрогнул, как будто Грейс ударила его.

– Грейс, не нужно… – зашептал он испуганно. Она быстро прижалась к его спине щекой.

– Но я хочу.

– Моя спина не самое приятное зрелище, – глухо проговорил он. Его мышцы напряглись.

– А мне нравится, – низким хриплым голосом сказала Грейс. – Эти шрамы украшают тебя. Они говорят о том, что ты прошел через жестокое испытание и выжил. Они говорят о том, что ты мужчина. Они часть тебя, часть мужчины, которого я люблю.

Какое-то время его тело все еще оставалось жестким, неподатливым, как будто сопротивлялось ее прикосновениям.