Всем, кому должна, – прощаю, или От любви страховки нет!

Жаль, что натренированная память сыграла со мной злую шутку, и я отчетливо помнил каждый штрих ее картины. Такой же странной, как она сама.

Похожие картинки рисуют детям, еще не умеющим читать. Вот и Самира рассказала историю нашего знакомства без слов. На каждой картинке изобразив меня гротескно – мерзким, злым, отталкивающим.

Неблагодарная дрянь! Сама изменила мне и еще посмела это высмеять. Ярость застилала глаза. Я снова и снова сжимал в руках остатки холста, представляя тонкую шейку своей невесты.

– Йя-а-у-у-у-а-а-а!

Дверь спальни с оглушительным хлопком распахнулась, и оттуда с громким воплем выскочила она сама.

Я едва успел отскочить, уходя от удара подносом, зажатым в ее руках. Первой мыслью было, что она в ярости из-за уничтоженной картины, но следующие слова Самиры меня просто обескуражили:

– Не смей жрать мою еду, сволочь!!!

– Самира?.. – справившись с шоком, потрясенно выдохнул я.

Взмахом руки заставил вспыхнуть все свечи, чтобы проверить, в своем ли она уме.

Девушка замерла, как неожиданно попавший на яркий свет зверек, растерянно щуря глаза.

Волосы всклокоченные, в одной ночной рубашке и с подносом – она и правда выглядела как сумасшедшая. Но с каждым мгновением ее взгляд приобретал осмысленное выражение.

– Вы?! – ахнула она, а потом смутилась своего внешнего вида и тут же прикрылась подносом, выставив его перед собой. – Простите! Кошмар приснился…

Я изумленно таращился на нее, но первый шок прошел, осмысление происходящего наступило также внезапно, как и ее пафосный выход из спальни.

Всего лишь сон. Страшный сон, который заставил ее выбежать с подносом, однако…

– И кто ел твою еду?

– Не знаю. Кто-то. Я же говорю – кошмар. Вредно ложиться спать голодной.

Она нервно провела рукой по лицу, словно прогоняя остатки сна.

– Тебя не кормили?!

Странным образом гнев на Самиру сменил свое направление, перейдя на тех, кто посмел морить ее голодом. Почему мне доложили иное?

– Я не ужинала.

– Хочешь есть?

– Очень, – откровенно призналась она.

Самира выглядела такой беззащитной, трогательной, что защемило в груди.

Я шагнул к двери, чтобы приказать принести ужин, но под ногами треснул сломанный мольберт. Еще в руках эти обрывки холста… Видя, как удивленно расширяются ее глаза, я испытал стыд за свою несдержанность пополам с вернувшейся злостью.

Без прежнего запала устало поинтересовался:

– Зачем ты это сделала?

Самира посмотрела на выпавшие из моих рук обрывки холста и честно ответила:

– Выразила свои чувства.