Утомленное солнце

Как будто и нет больше никого роднее на многие сотни километров вокруг.

– Я вот о чем хотел тебя спросить. О Римме что-нибудь слышал?

– А вы разве не переписываетесь? Или у тебя без права переписки?

– Зачем без права, с правом… Я ж не враг народа, – ухмыльнулся Захар. – Только тут такое дело. Нельзя мне писать ей. И ей мне тоже… Сестричка у меня своя в доску. Лучше не бывает и быть не может. Но я ей не желаю того, на что сам пошел…

– А на что ты пошел? – спросил Артем.

Он помнил, что говорила ему Римма про своего брата тогда, на Белорусском вокзале.

"– Да так, фраера одного на деньги раскатали, – небрежно махнул рукой Захар. – Сам просился… А потом мусора… Да это и не важно… Ты думаешь, я такой плохой, да? Уркаган, уголовник. А я не уркаган, я по стирам спец, ну, шулер, катала, в общем, карточный игрок… Ты вот комсомольцем, наверное, был, коммунист там, если не исключили. Это твоя дорога. Но не моя. Я на коммунистов и на эту чертову революцию зуб имею… Ты только не дергайся, ладно? Я много говорить не буду.

– Не понял! – Артем волком глянул на Захара.

– Не понял и не поймешь. И понимать не надо, – жестко усмехнулся тот. – У каждого свой путь… Я тебя агитировать не собираюсь, лично мне до фонаря, кто ты по жизни. Лишь бы не гнида. Но этого за тобой нет… Я чего Римме-то не пишу? У нее жизнь впереди. Хоть и не та жизнь у нас, а жить надо. Она хочет на врача учиться. Представляешь, она в институт поступать станет, а у нее брат в местах лишения свободы. Могут и не взять… Я потому и не пишу ей, чтобы она адреса моего не знала.

Артем мог соглашаться или не соглашаться с ним. Но сейчас его волновало другое.

– Ты говоришь, что Римма на врача хочет учиться, – сказал он. – А как-то ты говорил, что она летчиком мечтает стать…

– Так это по молодости. Побесится, побесится, а потом успокоится… Кстати, это ты ее вдохновил.