Сводные. Игра на желание

— Хочешь ее вернуть? Хочешь снова окунуться в тепло, которое тебе так нужно? Хочешь спать по ночам спокойно? Хочешь вспомнить, что такое, когда тебя любят? — продолжает давить он. — Тогда открой глаза!

— Я не заслужил, — уже не пытаюсь вырваться.

— Чушь! Открой глаза! Давай, ломай в себе этот страх. Ничего не случится. Это уже память, Кит. И она может быть светлой. Прими этот факт. Вспомни, как она уходила. Как уходила твоя мама? Она улыбалась?

— Ей было очень страшно, — сглатываю ком из слез, а он не сглатывается.

Соленая вода снова течет по щекам. — Она… Отпусти, — дергаюсь сильнее. Алексей убирает руки от моего лица, в его руке мелькает телефон.

Я сознательно толкаю свое сознание туда, в тот самый вечер, когда я потерял все. А может это была ночь. Темно. Я почему-то вдруг теряюсь от воспоминаний о времени суток. Легкая дезориентация и меня прошибает резким выбросом адреналина. Дорога, удар, скрежет металла, несработавшие подушки, боль. А потом мы уже на улице. Я не помню, как мы там оказались. Все как в тумане.

Я тогда не понимал, что меня тоже поломало. Ничего не чувствовал кроме ужаса. Мама на мокром асфальте, вокруг никого, только свет фар. Я кинулся к ней. Звал. Она шептала окровавленными губами, чтобы я не боялся. Почему? Мне было пятнадцать, когда это случилось. А она меня успокаивала.

Помню, как кричал и звал на помощь, а скорая все никак не хотела к нам ехать. Я тогда сел на дорогу, положил ее голову к себе на колени. Она кашляла кровью, а я гладил ее по перепачканным волосам и просил потерпеть, обещал, что вот уже сейчас приедут врачи.

И свое обещание не сдержал…

Мама начала захлебываться собственной кровью и все, что могла произнести тогда — мое имя.

«Кир» — это последнее, что она сказала, прежде чем умереть. И да, она улыбалась…

Открываю глаза, понимая, что проговаривал это вслух. Плевать уже. Взгляд медленно скользит по памятнику к фотографии. Сначала останавливаюсь на ее улыбающихся губах. Мне становится тепло от этой улыбки, как в детстве.

Сжав зубы, все же решаюсь посмотреть ей в глаза.

Глупо было ожидать осуждения от старой фотокарточки, но я ждал его. Ждал укора, потому что знал, что подвел ее. Не таким она мечтала меня видеть. Точно не представляла своего сына чудовищем.

Я чувствую, как горит лицо. Слезы высохли. Они затопили пожар, полыхающий в груди, и остудили вены. Там сейчас знакомая, но какая-то спокойная пустота. Непривычная для меня.

Тянусь пальцами к фотографии. Провожу по ней пальцами и роняю руку.