Сводные

С удовольствием бы продолжил разговор, но это неминуемо вызовет вопросы у Дмитриева, который наверняка дома.

— Идем быстрее. Отец не должен меня увидеть в таком состоянии.

Она выпрямляет плечи и принимает якобы естественный трезвый вид. Я не могу сдержаться. Выглядит она, как распушившийся перед опасностью котенок.

— Наоборот, веди себя естественно.

— Я и веду!

— Нет, ты играешь естественность.

Она неожиданно ругается, а потом кулаком ударяет в плечо.

— Будешь мне советы давать, как и что играть?

— Я-то уже приползал домой на бровях, а ты — нет.

— Я много чего еще не делала, но это ничего не значит, понял? — злится Юля. — Но это не значит, что я не могу это сыграть!"

"На каблуках она выше, и теперь смотрит мне почти в глаза. А я не могу отвести взгляда от ее губ, от ее фигуры. Вспоминаю, закупку Розенберга и не представляю, как жить дальше. Он же от своих планов не откажется. Она ему точно нравится. А шансов у него куда больше моих.

И нам не стоит всё усложнять.

— Коридор свободен. Давай, иди к себе.

Юля отпихивает меня в сторону, но не успевает сделать и нескольких шагов, как путается в собственных ногах. Снова.

Успеваю поймать ее за мгновение до того, как она переворачивает стойку с ключами, стеклянной пиалой и прочей ерундой, которую сваливают в прихожей.

— Что ты меня лапаешь, — сразу возмущается она.

— Тихо!

Слышу, как в спальне стихает телевизор.

Я не могу оставить балеринку на растерзание отцу, но и держать ее за талию у него на глазах — не могу. Есть всего две секунды для решения, и я действую быстро.

За дверью слышны шаги и голос Дмитриева.

— Юля? Ты вернулась?

— Ответь ему, — говорю ей шепотом на ухо. — Иначе он не уйдет, а я тогда останусь на всю ночь в твоей спальне.

— Да, пап! — очень громко кричит Юля, делая петуха. — Ложусь спать, очень устала!

— Хорошо, — после заминки отвечает Дмитриев.

Даже по тону понятно, что Дмитриев что-то заподозрил. Надеюсь, он не будет ломиться к ней в комнату.

Снова хлопает дверь спальни, и можно выдохнуть.

Я все еще держу Юлю за талию. Ткань ее платья тонкая, скользкая. А кожа под ней горит.

Юля смотрит на меня в упор. Больше не улыбается, не отпихивает и не сопротивляется.

— Это больно? — вдруг спрашивает.

— Что именно? — хотя и так понятно, о чем она.

— В первый раз. Это больно?

— По-разному бывает.

— Сколько их у тебя было?

— Кого?

— Ты меня понял.

— Нет, не понял.

Не буду я с ней своих бывших обсуждать.