Пружина для мышеловки

В свои восемьдесят два года он был уже очень слаб и болен, передвигался с трудом, после перенесенного несколько лет назад инсульта плохо владел одной рукой, сильно приволакивал ногу и не очень внятно говорил, но соображал, как показалось моему другу Семенову, вполне-вполне.

Валентина Царьков встретил благосклонно, прочитал ему длинную лекцию об утрате современным обществом моральных ориентиров и об общем упадке нравов, посетовал на то, что никому не нужен его огромный опыт следователя и его знания, а ведь он столько интересного и важного для нынешнего поколения мог бы поведать… Вот на этом месте Валька и счел правильным приступить к тому, зачем, собственно говоря, пришел.

И сразу понял, что то дело старый следователь помнит очень хорошо. Вернее, оба дела: и маньяка-убийцу Личко, и самоубийцу Лену Шляхтину. Помнить-то он помнил, а вот каяться в грехах и рассказывать, как оно было на самом деле, Николай Николаевич что-то не рвался. Правда, сперва он был – сама доброжелательность."

"– В наших кругах это дело было громким, – медленно и тщательно выговаривая слова, говорил Царьков.

 – Ведь это же исключительный случай: в таких тяжких преступлениях оказался виновен сотрудник милиции, да не рядовой, а работник штаба ГУВД города, и не какого-нибудь там заштатного городишки, а столицы нашей Родины. Позор! Помню, Щелоков Николай Анисимович, министр внутренних дел, переживал очень. Очень переживал. Так ему было стыдно! Он тогда издал приказ, чтобы всю службу подбора и расстановки кадров перешерстили сверху донизу, чтобы разработали новые методические рекомендации, поставили дело набора в милиции на научную основу, чтобы такие, как тот маньяк, не попадали на службу. Даже кафедру в Академии специальную создали для разработки научного подхода, вот как!

Когда Семенов заикнулся насчет того, что, мол, Личко не был психически больным, Николай Николаевич сухо ответил:

– Это вопрос не ко мне, а к медикам и к суду. Врачи поставили диагноз, суд на основании этого диагноза признал подсудимого невменяемым.

Лично у меня не было оснований не доверять результатам экспертизы. Но я тебе так скажу: даже если они ошиблись с диагнозом, все равно этого типа нужно было признавать больным. Потому что советский милиционер не мог быть преступником, он должен быть защитником и образцом морали и нравственности. В противном случае это оказалось бы мощным ударом по всей нашей идеологии, а этого допускать никак нельзя. Идеологическое оружие самое мощное, это всем известно.