Приданое

– Не стану больше снег грести, – крикнула Устя в сердцах подошедшей свекрови, – Вас двое, пока Пахом на работе, сами можете убрать, а я бы тем временем по дому управилась.

Сузила свекровь глаза, сверкнули они недобрым огнём:

– Ты что это, девка, кричишь? Аль забыла, в чьём ты доме живёшь? Так я тебе напомню. В моём! И нечего тут концерты закатывать, тяжело ей, ишь ты, бремя не болезнь, всю жизнь бабы до родов работали, а тут, глядите-ко, неженка какая. Лопату ей со снегом поднять тяжело! Ступай, убирай!

Глянула на них Устинья нехорошо, сжала губы, да ничего не сказала, промолчала, только шалёнку свою потуже завязала, да из избы выбежала.

– Не могу больше, – шептала она, – Сколько ж можно-то. А Пахому слово не скажи про мать и сестру, он не верит, как заворожённый. Глаза сразу осоловелые становятся, стоит лишь про сестрицу его или мать слово молвить, а после злой делается, как чёрт, сам на себя не похож, ровно подменяют его. Однажды даже руку на неё поднял, пощёчину отвесил, когда пожаловалась она, что Гликерья сидит целыми днями, а она с животом крутится, как белка в колесе.

– Быть такого не может, – сказал, словно плюнул он ей в лицо, – И чтобы ни разу я от тебя больше таких слов не слышал, да мать моя с тебя пылинки сдувает, и сестра тебя, как родную приняла.

Ошалела Устинья, за щёку пылающую схватилась, не от боли, от обиды горькой заплакала, словно камень на сердце повис, разлилась по груди тоска чёрная – до того горько ей сделалось оттого, что не верит ей муж, во лжи обвиняет.

– Оттого, небось, и отец Пахома помер раньше срока, – думала Устинья, утирая слёзы и шагая по сугробам к родному крылечку, – Довела его баба проклятая.

– Софья, ты дома? – окликнула она сестру, войдя в избу.

– Устя? – послышался удивлённый возглас из комнаты, – Это ты? Иду-иду.

На пороге показалась Софьюшка, она вдруг остановилась, нахмурилась и, поведя рукой по воздуху, спросила:

– Ты чего, Устя? Что случилось?

Но младшая сестра вместо ответа расплакалась и упала на лавку.