Перст судьбы. Эсмиль

– Не доверяете эонарцам? – хмуро заметил Вир, подходя ближе.

– Не хочу зря рисковать. Мы же не знаем, что нас ждет в замке."

"Данганары, ни слова не говоря, расседлали и стреножили лошадей. Разделили между собой остатки провизии – сухие лепешки и полоски вяленого мяса. Фляжку с водой передавали по кругу, и каждый делал из нее пару глотков. Костер разводить никто не стал, наоборот, здесь было так тепло, что мужчины без сожаления расстались с большей частью своей одежды.

Взяв выданный ей паек, Эсмиль тоже с облегчением скинула плащ и уложила его в один из тюков.

То, что она видела, не укладывалось в голове. Если с той стороны пропасти царили холод, грязь и мокрый снег, а еще дальше на многие лиги тянулась мертвая заснеженная равнина, то здесь властвовало настоящее лето. Сочная яркая трава шелковым ковром устилала все обозримое пространство. И в этой траве тут и там, будто капли краски, брошенные с кисти нетерпеливой рукой, пестрели полевые цветы.

– Как ты? Устала? – рядом с ней опустился Дарвейн. Сорвал какой-то стебелек, сунул в рот, пожевал, не спуская с девушки внимательно взгляда.

– Это съедобно? – она покрутила в пальцах траву.

– Ну… лошади же едят, – пожал он плечами. Потом улегся на спину, сунул руки под голову и закрыл глаза. Солнце, стоявшее в синем небе, светило ему прямо в лицо.

Эсмиль фыркнула.

Резкий высокий звук и раздавшийся следом за ним мужской хохот заставили ее оглянуться. Остальные данганары сидели отдельно, собравшись в круг, и один из них держал ладони у рта, сложив их лодочкой. Что-то странное темнело у него между пальцев.

– Берр! Ты что, потерял сноровку? – мужчины хохотали, похлопывая приятеля по плечу, а у того в серых глазах сверкало неприкрытое озорство.

– Ничего подобного, – отшутился он, вытирая рот и снова приставляя к нему ладони.

– Что он делает? – удивилась Эсмиль.

– А, – Дарвейн беззаботно улыбнулся, – это гармоника.

Незнакомое слово ничего не объясняло, но тут над лугом прозвучало что-то, похожее на мелодию. Несколько простых нот, плавно перетекающих одна в другую. И издавала их та странная штука, которую Берр прижимал ко рту.

Голоса и смешки затихли. Мелодия повторилась уже увереннее, звонче, в нее вплелись новые ноты, зазвучали переливы.