Неоконченный портрет

Чарли пропивал все, что зарабатывал, а получал он немного, ибо всего лишь марал безвкусные пейзажи для туристов. Он специально делал их побезвкуснее и забавлялся, когда самые худшие продавались в первую очередь. — Она горестно вздохнула.

Лоренс слушал, не перебивая и бережно придерживая ее щиколотку, словно она была из хрусталя.

— И это не наводит тебя на мысль? — тихо спросил он.

— На какую мысль? — отозвалась она, и тотчас догадки запрудили ее мозг. Эшли представила себя ребенком, подражающим единственному человеку — своему отцу, который порою надолго забывал о ее существовании.

Он рисовал, пил, ругался, богохульничал, а она все это усваивала. Ей было не за что больше ухватиться, и она росла под его влиянием — озлобленный, молчаливый, худой и чумазый ребенок с сердитыми изумрудными глазами и лохматой шапкой каштановых волос."

"Мать — спокойная, милая, далекая — никогда не имела влияния на Эшли, ее образ таял в тумане болезни и печали, отступал все дальше и дальше. С самого начала Эшли привязалась к отцу, он был ее кумиром — здоровенный, рыжегривый, полугений-полуребенок, своенравный и капризный.

Вокруг него всегда вились женщины: натурщицы, клиентки; никто не мог устоять против его обаяния, даже тогда, когда Кандида была его единственной принцессой. Некоторые женщины брались было для вида за воспитание Эшли, но никто из них не задерживался в доме дольше полугода. Спасибо и на том, что какой-то из них удалось уговорить Чарли отослать дочку в школу-интернат. Но это случилось так поздно, что догнать одноклассников и ликвидировать многочисленные пробелы было невозможно. Если бы не живопись, она бы пропала.

Все это она излила Лоренсу. Он слушал ее не прерывая. Солнце уже почти зашло за гору, и на золотисто-зеленую траву стали наползать дымчатые тени. Эшли неподвижно и бессмысленно смотрела на свои сжатые кулаки, мысли ее все еще были обращены в прошлое. Лишь когда ласковая, теплая рука Лоренса участливо обняла ее за плечи, Эшли подняла глаза и произнесла дрогнувшим голосом:

— У меня ощущение, будто я только что была в кино на дневном сеансе и вот снова вышла на свет.

Меня всегда поражает, что все вне кинотеатра остается на своих местах.

Она немного неестественно рассмеялась, но Лоренс не обратил на это внимания. Теплый свет его глаз был для нее целительным бальзамом, залечивающим раны прошлого.

— Некоторые от такой жизни стонут, другие лупят по боксерской груше, — тихо произнес он. — Ты же переживаешь это по-своему.