Останься со мной

Дорожка ухоженная, вдоль нее кусты с какими-то просто нереальными розовыми бутонами. Я не сильна в цветоводстве.

Демид с присущей ему жесткой галантностью, отнимает у меня спортивную сумку, которую я вытаскиваю с заднего сиденья.

— Я сама! — пытаюсь бастовать, но теряю мысль, когда вижу бело-рыжую псину, размером с теленка, которая несется к нам во весь опор.

Все. Я поняла его тонкую подлую задумку. Он специально привез меня, чтобы скормить этому чудовищу.

— Сэм! Стоять!

Куда там! Эта махина, как неслась огромными скачками, так и несется дальше.

— Да чтоб тебя, — Демид загораживает меня собой, хватает собаку за массивный ошейник, пытаясь удержать, — дурень, лохматый!

По-моему, я собралась прилечь в глубоком обмороке. Прямо здесь, на ухоженном ровном газоне.

— Сидеть! — гремит Барханов, и пес наконец подчиняется. Садится, подрагивая и тонко поскуливая, при этом не отрывает от меня восторженного взгляда, — не бойся.

— Что-то он тебе не очень подходит, — потихоньку выдыхаю.

— И кто мне, по-твоему, подходит?

— Какой-нибудь чопорный дог. Или доберман на крайний случай. А ты себе сенбернара завел.

— Вообще-то это московская сторожевая. И должен он была вырасти грозным охранником. Только времени не хватило, чтобы заняться его воспитанием.

— Повезло ему…что не хватило, — не могу не подколоть и аккуратно прикасаюсь к широкой, улыбающейся морде. Рука тут же облизана, чуть ли не до локтя.

— Ты ему понравилась, — Демид одобрительно кивает, — он, между прочим, далеко не всем так радуется. Например…

Затыкается, так и на сказав, какой там пример, но я примерно догадываюсь о ком речь. Моментально представляю Воблу. Как она вышагивает по этой дорожке, отбивая четкую дробь своими шикарными шпильками. Это место и она — идеально подходят друг для друга.

Ревность тут как тут. Закрываюсь. Насильно отгоняю ее от себя, напоминая, что прав на нее нет. Желания — тем более.

— Хоть кому-то я тут нравлюсь, — ворчу себе под нос и отворачиваюсь.

Мы идем к дверям, а Сэм все это время трется возле меня. То боком прислонится, едва не уронив, то башкой своей шишковатой под колени боднет от избытка чувств.