Мужские игры

Например, что делать с информацией, полученной от Самойлова, если эту информацию придется применять при раскрытии преступлений? Говорить ли об этом Мельнику или лучше не рисковать? С одной стороны, судя по тому, как он вел себя с Настиным отчимом, Барин к науке относится если не с уважением, то, по крайней мере, без нескрываемого презрения. Но с другой стороны, это может быть очередная игра, в которую обожают играть мужики, особенно если они – начальники. Сидя в кожаном мягком кресле, показать себя перед посторонними широко и гибко мыслящим современным руководителем, грамотным управленцем («Я найду способ решения этой проблемы»), демократичным, образованным («Разумеется, мы придаем огромное значение постоянной аналитической работе») и одновременно деловым, умеющим организовать мгновенное выполнение любого задания («Смотри, как мои люди работают!»).

При этом в глубине души отрицается значение и гибкости, и образованности, и той же демократичности, все это – лишь демонстрация, рассчитанная на чужаков. А со своими, то есть с подчиненными, разговор идет совсем в другом тоне и совсем на другие темы. Ибо понимает человек: никогда ему не удержать в узде коллектив, если он будет проявлять демократичность и широту мышления. А «хороший тон» требует… Вот и получаем два лика Януса.

С Барина-Мельника мысли перескочили на журналиста Валентина Баглюка, написавшего статью о гадах-сыщиках, не умеющих беречь агентуру. Юра Коротков занялся им вплотную, однако никакой «компры», как того требовал Мельник, найти пока не сумел.

Разумеется, будь сейчас не девяносто седьмой год, а хотя бы восемьдесят шестой, от Баглюка бы уже одно мокрое место осталось. Пить он не умел и, когда напивался, вел себя настолько безобразно, что одного раза было бы достаточно, чтобы навсегда вылететь из газеты и остаться безработным на веки вечные. А уж в личной жизни какой беспорядок царил – ни в сказке сказать, ни пером описать. И, между прочим, в этой самой беспорядочной личной жизни яркими кометами пролетали то жена главного редактора газеты, где работал Баглюк, то дочь завотделом, то подруга какого-нибудь спонсора. Иными словами, беспутного журналиста в приснопамятном восемьдесят шестом году непременно выперли бы с треском либо за пьянку, либо за аморалку, либо за то и другое вместе. Но год был на дворе все-таки девяносто седьмой, и все это уже давно перестало волновать общественность. А больше на совести у Баглюка не было ничего.