Крымский оборотень

– Зато они тебя знают распрекрасно, – победно улыбнулся Ольхин. – Так вот, они-то нам и поведали кое-что о твоей персоне. В обмен на наше обещание сохранить им жизнь. Может, мне сказать подробнее, что именно они о тебе рассказали?

Конечно же, в этом случае Ольхин, что называется, блефовал вчистую. Во-первых, Коваля взять живым не удалось. Во-вторых, ничего о Пахомыче Белый не говорил. Но, с другой-то стороны, отчего и не рискнуть? А вдруг такой простенький блеф и сработает?

И он сработал. Впервые Пахомыч ничего не возразил Ольхину и не стал отнекиваться от предъявляемых доказательств.

– Раскололся, стало быть, герр Белый? Ну-ну… А ведь какие песни пел, сучья душа! Я, говорит, идейный борец против советского режима! Хорош борец… Только нажали – он уже и запищал. Хотя оно и понятно: собственная шкура – самый драгоценный товар. Для всех. А значит, и для Белого.

– Не для всех, – сказал Ольхин. Он вспомнил о Гиви. – Есть и другие.

– Что? – глянул на Ольхина Пахомыч.

– Ничего, – ответил Ольхин. – Кто тебя завербовал?

– Он и завербовал, родимая душа, – скривился Пахомыч. – Белый.

– И на чем же он тебя подловил? Неужто ты по доброй воле?

– Какое там – по доброй воле? – вяло махнул рукой Пахомыч. – Катала я…

– Кто? – не понял Ольхин.

– Ну, бильярдист, – пояснил Пахомыч. – Бывший, – поправился он и помахал изувеченной рукой. – Но это без разницы. Был катала – стал жучок. Организатор подпольных турниров. За малую долю. Так было и при советах, и при немцах.

– Оттого-то ты и Биток? – спросил Ольхин.

– Ну да… А как же мне было еще называться? Биток – хорошее слово. Это шар, которым разбивают другие шары в начале игры.

– Я знаю.

– Ну и вот…

– Что же, вы и при немцах соревновались? – спросил Ольхин. – Надо же… Война, оккупация, а они играют!

– Так ведь выживать нужно было и при немцах, – сказал Пахомыч. – Вот и выживали – всяк по-своему. Конечно, такого размаха, как при советах, не наблюдалось, потому что вымела война настоящих профессионалов.

– Он что же, немец? – спросил Ольхин."

"– Какой там немец? – поморщился Пахомыч.