Хочу тебя навсегда

Бросив взгляд на идеально-вымытые тарелки, стопочкой стоящие на столе, я бросаю их на пол, чтобы привлечь внимание домочадцев, если они всё ещё не проснулись. Раздаётся отчётливый звон, вперемешку с отборным матом Романа Геннадьевича.

— Шваль! Мелкая подзаборная шваль! — выкрикивает отчим, зажимая рану на руке и поднимая на меня полыхающий адским пламенем взгляд.

Я часто дышу и отступаю назад. Сердце колотится, в венах вскипает кровь.

— Ненавижу, — проговариваю отчётливо. — Как же я тебя ненавижу!

— Ану не двигаться! — командует он.

Я продолжаю отступать. Медленно и осторожно, потому что не уверена, что нас услышали.

— Мать тебя не простит, — отвечаю отчиму. — Ни за что не простит! Отсудит половину имущества и оставит ни с чем!

Я упираюсь в чью-то фигуру позади себя. Выдыхаю. Грохот стоял сумасшедший, мама наверняка проснулась. Но обернувшись, я понимаю, что это не она, а Галя.

— Что здесь происходит? — испуганно спрашивает сводная сестра.

Она смотрит на меня, на осколки битой посуды, которой усыпан весь пол.

— Боже, — произносит, прежде чем скрыться в коридоре.

Сводная сестра отсутствует не больше минуты. Приходит, держа мать под руку. Мне кажется, что Галя испугалась даже больше, чем я. Мелко дрожит и плачет при этом.

— Какого… какого чёрта?! — взвизгивает мама, заметив на полу тарелки.

Я молчу. Жду, что скажет Роман Геннадьевич.

— У мужа своего спроси, — предлагаю матери. — Какого чёрта он полез ко мне?

Родительница обмирает. Безвольно опускает руки вдоль туловища, едва заметно качает головой. Цвет лица становится бледным и будто неживым.

— Рома…

— Она врёт. Нагло и безбожно врёт, — цедит отчим. — Вертела своими бёдрами, заигрывала. Когда я спокойно попросил её вымыть посуду — воткнула мне в руку вилку!

Я захлебываюсь от негодования.

— Ты жалкий ничтожный ублюдок, — проговариваю раздраженно. — Лучше расскажи матери, где гуляли твои руки! Расскажи, как ты всю меня облапал! Грудь, живот! Кто расстегнул пуговицу на моих джинсах? Вилка — это цветочки.