Есенин: Обещая встречу впереди

Побуждения Городецкого, суетившегося в те дни по поводу публикаций стихов Есенина в периодике и одновременно об издании его дебютного сборника «Радуница», были самыми благими: он не сомневался, что если, на его вкус, очаровательно всё, что Сергей ни делает, — и когда стихи читает, и когда частушки под гармошку поёт, — значит, и на всех остальных это должно воздействовать точно так же.

Городецкий уже видел Есенина артистом, с которым они едут по городам и весям, собирая публику и прибыли.

И вот этот вечер настал.

Сцену Городецкий оформил соответствующим образом: посреди эстрады — портрет Алексея Кольцова, вокруг него — вилы, коса, серп, под портретом — вышитое крестиком полотенце, на сцене в разных концах — два ржаных снопа.

Публичный есенинский дебют случился ровно за два года до большевистской революции.

В зале сидел сам Блок — они с Клюевым лично позвали его на вечер.

Отвыступал Городецкий, отговорил Ремизов; настал черёд Есенина.

Его вытолкнули на сцену.

Смущение дало о себе знать: одновременно и ухарский, и ошалелый вид Есенина запомнился многим.

— Валяй, Серёжа! Не робей! — громко прошептал Городецкий с одной стороны сцены. С другой стоял Клюев и смотрел то влюблённым глазом — на Серёжу, то ненавидящим — на Сергея Митрофановича.

Стихи Есенин отчитал звонко. Ему аплодировали, но это ещё было не всё — лучшее, по замыслу Городецкого, осталось на потом.

Люди в зале уже решили, что гармонь-трёхрядка, она же ливенка, висит у Есенина на плече ровно с теми же целями, что и гребешок на поясе, — для красоты.

Но нет — пришло время и пения, и музицирования.

Есенин заядлым гармонистом тогда точно не был, хотя дело не в его музыкальных навыках. Просто пение в петроградских салонах, куда набивалось по дюжине ироничных юношей послушать частушки про баб и кобыл, и в концертном зале — всё-таки разные вещи.

Стараясь, чтоб получилось громко, Есенин начал натурально терзать гармошку и при этом в буквальном смысле орать, багровея от натуги.

Зал сначала замолк.

Потом публика начала смеяться.

Блок из первого ряда смотрел на всё это одновременно с печалью и лёгким ужасом.

Есенин ничего не замечал.

Не выдержав, в случившемся на миг перерыве Блок отчётливо произнёс:

— Сергей, остановитесь. Почитайте стихи!

Одновременно Лариса Рейснер — будущая чекистка и любовница Гумилёва — хлопала в ладоши и кричала:

— Нет-нет, продолжайте!

Она издевалась.

Есенин этого не понимал, усмешек в зале разглядеть не мог. Ему казалось, что всё идёт хорошо.