Есенин: Обещая встречу впереди

Лирику или, скажем, «Пугачёва» Есенин писал с куда большей страстью, чем просоветские свои вещи; но после опротивевших навсегда европ и америк, после провала в создании крестьянской группы, после роспуска имажинизма сомневаться в осмысленности его поворота уже не приходилось. Ему, беспризорнику, идти было больше некуда.

Когда он в компании Вержбицкого рассказывал чумазым детям, что советская власть их не бросит, он ведь и с самим собой разговаривал.

«Дядя большевик, отучи меня пьянствовать и умирать — я тебе песню спою!»

Рядовые пролетарии явно испугались, что их стройные ряды разбили вчерашней богемой в лице Есенина.

Соревноваться они могли только в своём кругу. Там, где появлялся Есенин, соревнования не выходило — он безоговорочно становился главным.

Лучше, чтобы его вообще не было.

Один за другим представители молодой пролетарской поросли требовали изгнать Есенина из их изданий.

Семёну Родову, читавшему доклад от имени правления Всероссийской ассоциации пролетарских писателей, пришлось напомнить участникам совещания, что поэма Есенина заняла семь — всего семь! — из более чем тысячи страниц «Октября». Чего вы так всполошились? Пусть будет!

Недовольные всё равно фыркали и пожимали плечами: если он будет — даже на семи страницах — тогда со временем никого больше не будет…

Примерно так и случилось.

Пролетарская революция была великим деянием, но от пролетарской литературы и прочей комсомолии не осталось практически ничего.

* * *

На Кавказе Есенин впервые обретает статус государственный, впоследствии в целом характерный для главных советских поэтов. Пожалуй, только для советских и характерный.

Объяснение тому достаточно банальное: большевики творили новейшую мифологию, которая должна была в кратчайшие сроки сравняться со всей предыдущей мифологией, в том числе с Церковью, и даже перевесить её.

Большевикам нужны была своя песня, свой сказ, своя притча, чтобы их герои и победы стали национальными.

А значит, всерьёз были нужны поэты.

Большевики не мимикрировали под исторических персонажей — они чувствовали себя вершителями истории и желали быть немедленно, почти фотографически, запечатлёнными. Не столько собственного тщеславия ради, столько для рывка вперёд и выше.