Есенин: Обещая встречу впереди

Пей со мной, паршивая сука,

Пей со мной…

Второе — обращение к мужчине:

Пой же, пой, на проклятой гитаре

Пальцы пляшут твои в полукруг.

Захлебнуться бы в этом угаре,

Мой последний, единственный друг…

При Есенине почти неотлучно находился Кусиков.

Если первые стихи часто считаются посвящёнными Дункан, то касательно стихов о «единственном друге» Кусиков не сомневался: про него.

В одной из рукописных версий этого стихотворения действительно есть четверостишие, где Кусиков назван по имени:

Пой, Сандро, навевай мне снова

Нашу прежнюю буйную рать.

Пусть целует она другого,

Изжитая, красивая блядь.

Есенин часто читал его в Берлине, и Кусиков, пожалуй, был счастлив оттого, что упомянут в жутких исповедальных строчках. Такой чести мало кто удостаивался.

Именно в тот период Кусиков, наконец, «дорвался» до Есенина: в Москве ему вечно мешал Мариенгоф, в прошлый берлинский заезд друга почти постоянно стерегла и стреножила Айседора. И только сейчас стало ясно, как этот армянский черкес втайне ревновал Есенина.

Ещё несколько лет назад Кусиков всерьёз надеялся стать великим поэтом, но теперь, кажется, догадался, что звёзд ему на этом пути не достать. Зато появилась возможность претендовать на место первого есенинского друга и телохранителя — тоже немало.

Закончив цикл «Москва кабацкая», Есенин первоначально посвятит его целиком именно Кусикову как самому близкому на тот период человеку.

Вместе с тем конкретных стихов о «единственном друге» это посвящение, по большому счёту, не касается.

И первое стихотворение, и второе — архетипические.

Когда Есенин желал посвятить стихи конкретным людям — как в случае с Клюевым («Теперь любовь моя не та…»), Мариенгофом («Прощание с Мариенгофом») или Лидией Кашиной («Зелёная причёска…»), — ему ничего не мешало.

Здесь же он, напротив, строфу с упоминанием Сандро убрал.

Если звучит имя Сандро, — значит, и стихи на конкретную тему, с конкретным адресатом; обязательно найдутся желающие порассуждать, какая именно «блядь» имеется в виду… Есенину всё это было не нужно.

Он хотел, чтобы стихи эти были о жизни вообще, а не постылых мытарствах в Берлине.

Позже по тем же причинам Есенин уберёт и посвящения Кусикову по всему «кабацкому» циклу.

Но если говорить о влиянии реальных событий на появление названных стихов, то нелепо отрицать очевидное.