Есенин: Обещая встречу впереди

К тому же вал нарастал: большинство выходцев из «местечек» вдруг ощутили именно себя носителями истинно пролетарской и коммунистической идеологии, с лично присвоенным правом делить сочинителей на чистых и нечистых.

Вольно или невольно Есенин стал видеть за этим не столько излишний критический жар отдельных персонажей, сколько национальную черту: чрезмерное самомнение, осложнённое будто бы врождённой склонностью к сарказму.

В саратовском журнале «Саррабис» (№ 3 за 1921 год) Всеволод Архангельский, перечислив имена Есенина, Мариенгофа и Шершеневича, ставил на место сразу всю компанию имажинистов: «Спросите: какие поэты имажинисты: революционные по духу или же нет? Ясно: нет.

Воспитанные распадающейся культурой, утомлённые войной, они явили открыто свою душу-мумию». И резюмировал: «Конечно, они не великие, и не будет среди них выдающихся».

Даже на «выдающихся» не потянут мумии эти!

В журнале «Театральная Москва» (№ 23 за 1922 год) Владимир Блюм, говоря о «Пугачёве», припечатывал: «…Есенин не удерживается, чтоб не всучить тому или иному персонажу тот или другой свой — увы, наштампованный — образ» — и выносил неизбежный вердикт: «Революционность — довольно примитивная, в стиле есенинском».

Терпеть не мог всех имажинистов разом и конкретно Есенина поэт и критик Георгий Шенгели. В первой книге петроградского альманаха «Утренники» за 1922 год он писал, вспоминая Достоевского: «…литератор Кармазинов лебезил перед Верховенским, теперь Ивановы-Разумники превозносят Есениных. Бесы… Взглянуть на образцово импотентного „Пугачёва“.

Нуль. Ни исторической правды (она, конечно, необязательна), ни правды психологической (тоже), ни логики положений, ни убедительности парадокса, — ничего». И призывал: «Не пора ли отрезвиться? Не пора ли приклеить голым королям фиговые листки общественного невнимания?»

Имелись в виду те самые фиговые листки, которые Шенгели — на самом деле хороший поэт — увы, носил сам, но явно желал передарить Есенину и компании.

Вдвойне неприятно, что и отзывы, доходившие с той — эмигрантской — стороны, были столь же обидные.

Только если здесь новоявленные литературные специалисты обвиняли Есенина, что он со своей поэзией чужд пролетариату, то из-за границы потешались над его продажной революционностью.

Даже Илья Эренбург, позже кардинально изменивший отношение к стихам Есенина, в полтавском журнале «Ипокрена» (№ 4 за 1919 год) писал: «…пробовал изобразить социальный переворот как угодную Господу жертву молодой поэт Сергей Есенин.