Есенин: Обещая встречу впереди

Зато уяснил для себя, что в поэзии приживаются искажённые грамматические формы и разноударная рифма; что в стихах могут появляться и отлично звучать совершенно неожиданные слова вроде «изжоги», «поршня» или «купонов»; что, наконец, осмысленная дисгармония не менее действенна, чем гармония.

Ему нравилось удивлять и ошарашивать; эти двое занимались ровно тем же, но заходили с какой-то другой стороны.

Мариенгофу — и поделом — уже тогда был выставлен счёт за излишнюю поэтическую эпатажность.

В 1918-м он писал:

…Что убиенные!.

Мимо идём мы, мимо —

Красной пылая медью,

Близятся стены

Нового Иерусалима.[17]

Или:

…Тут и тут кровавые сгустки,

Площади, как платки туберкулёзного, —

В небо ударил копытами грозно

Разнузданный конь русский…[18]

Или:

Руки царя Ирода,

Нежные, как женщина на заре,

Почему вы, почему не нашли выродка,

Родившегося в Назарете?..[19]

Едва ли Есенин хоть отчасти разделял этот кровавый пафос; но, признаться, крестьянские поэты в том же 1918 году писали не менее жуткие вещи.

Пётр Орешин так говорит о недавно убиенном царе и православных священниках:

Много, братцы, царём перевешано,

По указу царёву расстреляно.

А приказы — стрелять — не от лешего,

Государем расстреливать велено!

Догорело царёво судилище,

Отгуляли царёвы присяжные.

Под судом — Двуголовый Страшилище,

Под судом — воеводы продажные.

Не попы ль, златоусты духовные,

Заседали когда-то на судьбищах,

Как гуляки, картёжники кровные,

На царёвых потехах и гульбищах?

………………………………………….

Да пришла Мать-Свобода великая,

Провалилась вся гадь в преисподнюю,

Разбежалась опричнина дикая,

Как бесо́вщина в ночь новогоднюю…[20]

Клюев грозил на свой лад:

Пусть чёрен дым кровавых мятежей

И рыщет Оторопь во мраке, —

Уж отточены миллионы ножей

На вас, гробовые вурдалаки!

Вы изгрызли душу народа,

Загадили светлый божий сад,

Не будет ни ладьи, ни парохода

Для отплытья вашего в гнойный ад…[21]

Это Клюев утверждал: «Убийца красный — святей потира».

Это его:

…За праведные раны,

За ливень кровяной

Расплатятся тираны

Презренной головой.

Купеческие туши

И падаль по церквам,

В седых горах, на суше

Погибель злая вам!..[22]

С неменьшим, чем у Мариенгофа, вдохновением крестьянские поэты призывали избавиться от разнообразной нечисти — царей, воевод, попов, купцов — на пути к новому Иерусалиму.

Надо сказать, ни Шершеневич, ни Кусиков, ни Грузинов, в отличие от Мариенгофа и крестьянских сотоварищей Есенина, ничего подобного не писали.