Екатерина Арагонская. Истинная королева

Гобелены разворачивали перед зрителем историю царя Давида; повсюду были розы Тюдоров и гранат Екатерины – этот обманчивый символ плодородия, который насмехался над ней на каждом шагу.

Екатерина увлекла Мендосу в галерею, обрамлявшую площадку для турниров: она-де хочет показать ему новый дом для переодевания, расположенный в другом конце. Вскоре они уже находились вне пределов слышимости фрейлин, но Екатерину все равно не покидало ощущение, что за ними наблюдают.

– У меня мало времени, – предупредила она посла, оглядываясь через плечо.

– Ваше высочество, кажется, переговоры зашли в тупик. У кардинала весьма озабоченный вид, а король явно злится, но никто мне ничего не говорит. Что бы там ни происходило, они все держат в секрете. Вам что-нибудь известно?

– Нет, – сказала Екатерина, и в ней загорелась надежда на то, что переговоры совсем расстроились. – Мне ничего не сообщают. Я могу только молиться, чтобы император приказал вам отвратить короля от этого невыгодного альянса и дал к этому возможности.

– Император пока не прислал никаких указаний, ваше высочество.

Сердце Екатерины упало.

– Ах, ваше превосходительство! – произнес чей-то голос.

На пол легла черная тень. В дверном проеме стоял Уолси.

Екатерина похолодела от страха. Что он успел подслушать? Достаточно ли этого, чтобы он убедился в ее нерасположении к французам? А если так, тогда как он поступит?

Однако если кардинал и услышал что-то подозрительное, то виду не подал: вел себя, как обычно, безупречно вежливо. Уолси поклонился ей, потом повернулся к Мендосе:

– Ваше превосходительство видели удивительный потолок работы мастера Гольбейна?

К великой радости Екатерины, Мария была вызвана из Ладлоу и прибыла ко двору.

Потом Генрих сообщил ей, что дочь останется под ее присмотром, пока не настанет время отправляться во Францию.

– Вы сами можете наблюдать за ее обучением, – сказал король.

Екатерина, потерявшая дар речи от благодарности, расцеловала его, крепко обнимая, и была тронута его ответным объятием.

– Я знал, что вы обрадуетесь.

Создавалось впечатление, будто Генрих пытается смягчить ей горечь от французского брака дочери.