Другая Вера

Вера слушала его открыв рот – кажется, они во всем совпадали. И все интересы у них, кажется, общие.

– Ты любишь поэзию? – спросил он.

Вера не нашлась что ответить.

Да он, кажется, ответа не ждал – заговорил горячо, увлеченно:

– Слышала стихи Владимира Полетаева? Нет? Как же много ты потеряла! – искренне расстроился он.

Вера смутилась и покраснела.

– Ничего, – утешил ее Роберт. – Завтра я принесу тебе перепечатку, это что-то, поверь! Все про нас, грешных.

Завтра. Он сказал «завтра». У Веры гулко стучало сердце.

Прощались у калитки. Бабушка несколько раз кричала Вере в окно, звала в дом.

Наконец распрощались. Договорились на завтра – в пять часов на «Смоленской» у метро. В Пушкинском выставка «Москва – Париж», обязательно надо идти!

– Конечно, – как болванчик, кивала Вера. – Обязательно! Знаешь, я давно собиралась! А все никак.

Врала, конечно.

Осталось только дожить до завтра.

Такой пустяк!

Уснула она под утро, когда знакомо загомонили птицы и из сада потянуло свежестью и росной травой.

Уснула счастливая. Самая счастливая на земле – в этом Вера была уверена. Да так оно, собственно, и было.

Вера часто перебирала, выуживала, вытаскивала из самых дальних уголков памяти счастливые минуты своей жизни. И точно была уверена, что то лето, лето тысяча девятьсот восемьдесят первого, было самым счастливым в ее жизни.

Навсегда останутся в Вериной памяти тот вечер и та бессонная светлая июньская ночь, с едва колышущимися от слабого ветерка занавесками, с нежным, чуть уловимым запахом уже отцветающего жасмина в дальнем углу, у самого забора, с назойливым, но все же родным и привычным запахом одеколона «Гвоздика», не выветривающимся из дома все лето, – бабушка свято верила в силу одеколона в борьбе с надоедливыми жужжащими кровососущими, – с чуть влажноватой от счастливых слез подушкой, с тихим похрапыванием и постаныванием бабушки за деревянной стенкой.

«Счастье, счастье! Откуда же его столько? И все мне одной?»

Вера улыбалась и плакала, и вдруг ей стало не по себе – отчего, она не поняла, но сердце сжалось, заныло, и навалилась такая тоска, что стало страшно и горько.