Другая Вера

И – все, достаточно. Зачем, к примеру, любимой женщине третья пара туфель? А уж шуба из натурального меха? Тут же брезгливо заявляют, дескать, убивать беззащитных, ни в чем не повинных зверей – пошлость и гадость. Бриллианты? Еще большая пошлость. И вообще – красота человека в его внутреннем мире.

В семье они тоже пустые, одна болтовня. О детях не заботятся, о родителях тоже. Правда, и он далеко не хороший отец. Как говорится, не ему их судить. Но своей Наташке и квартиру купил, и машину. И на дачку подкинул. И денег давал – на все, что бы ни попросила.

В молодости таких, как этот Красовский, Стрельцов встречал довольно часто, а в зрелости такие типажи с его горизонта исчезли – в новых реалиях им было не выжить. Многие спились или свалили. Правда, и там, за кордоном, все повторилось. Диван, глаза в потолок, ностальгия и депрессия. А бедные жены мыли сортиры и ухаживали за стариками. Иногда эти женщины прозревали и никчемностей своих бросали.

Кому-то из этих хлюпиков удавалось пристроиться, например, выгодно жениться."

"И успешные жены принимались одевать и обувать своих никчемностей, покупать им хорошие машины, возить за рубеж. Другие начинали таких мужей тихо ненавидеть, понимая, что это только тяжелый рюкзак за спиной, лишний рот и кровопийца. Но не бросали – жалко, как говорится, вся жизнь позади.

Те, кто пошустрее, заводили любовников. Не для души – так, для здоровья, например, своего же водителя, молодого и крепкого, или партнера – тоже из незаморачивающихся.

А «домашнее животное» по-прежнему лежало на диване, смотрело в потолок, страдало, обижалось и возмущалось: «Что с тобой стало, господи? Как же тебя испортили деньги!»

Да уж, типажи. Вернее – типажики.

Стрельцов был уверен, что этот никчемный Робик, этот тощий хлыщ, именно из таких. Верушу не осуждал – что там, ошиблась по молодости! Да и какое право он имеет ее осуждать, с его-то дурацкими браками?

Веруша, светлая душа, во многом наивная.

Выгнала его. Бедствовала, жила на крошечную зарплату, тащила парня.

Кажется, даже любовников у нее не было – наверняка он не знал, Веруша не из болтливых. Но думать так Геннадию Павловичу очень хотелось. Нет, не так – на эту тему он вообще запрещал себе думать.