Другая Вера

Но в эту минуту ей показалось, что никогда – никогда – она не была счастливее, чем тогда в Малаховке, после смерти бабушки, когда Роберт вернулся. И в те далекие три года в Москве – длинные, вечные три года.

За окном загремел гром.

«Странно, – удивилась Вера. – Вроде бы дневная духота спала, ушла, как не было, и ни грома, ни дождя не ожидалось. Ну и славно, что дождь. Если бы он только мог смыть всю горечь, всю накипь в душе, очистить душу, заставить все забыть, все потери, утраты, пропажи. Обиды, накопленные за долгую жизнь, все унижения, все печали.

А гром грохотал все сильнее, и светлое небо освещали короткие и яркие, как вспышки электрического света, всполохи и зарницы.

Теперь не уснешь, как ни старайся.

Она отвернулась от окна, но яркий свет, почти как днем, осветил комнату – по потолку бликовали отблески зарниц, потолок то вспыхивал, то внезапно гас, гром гремел, пугал, сотрясал небеса."

"И вдруг, в одно мгновение, без обычного постепенно утихающего и успокаивающего ворчливого бормотания, все разом утихло – и гром, и дождь. И тут же потухло небо, словно его выключили одним щелчком выключателя. Стало тихо, и эта внезапная тишина пугала не меньше, чем раскаты.

Гром утих, дождь кончился, а слезы все лились, не кончались.

Она застыла, вытянулась в струну, затаила дыхание.

Сквозь ресницы она увидела, что зашел муж – осторожно, на цыпочках. Он пробрался к окну и тихонько, боясь скрипнуть рамой и, не дай бог, разбудить жену, осторожно распахнул его. Окно не подвело, не скрипнуло – немецкая фирма давала отличное качество.

Вера втянула запахи носом и всхлипнула.

«Не дай бог, поймет, что я не сплю, – промелькнуло у нее. – Я не способна на разговоры, не в силах выдерживать утешения. Мне надо одно – чтобы меня оставили в покое».

Но муж уже стоял у ее кровати.

– Веруша! – прошептал он.