Расческа для Лысого

Я вам говорила, Василий Георгиевич, я старость уважаю, но не настолько, чтоб ноги перед вами развигать!"

"Я специально говорю это громко, чтоб напугать, такие, как он, любители молоденького мяса, обычно боятся огласки. Вот и этот оглядывается испуганно, но затем, вместо того, чтоб отойти, наоборот, качнувшись ко мне, хватает за руку, дергая на себя.

– Дура ты, Мелехова, дура! Я ж по-человечески хотел, по-нормальному… А ты, овца малолетняя, не ценишь нихера. Хватит, три года ждал, пока ты в ум войдешь, не дождался.

– Себе сначала вбей, урод, – оскаливаюсь я, уработав его по щеке со всего размаха. Ногтей не жалею на это дело благое.

Он отшатывается, дотрагивается до лица, стирает кровь. Поднимает на меня бешеный взгляд:

– Ах ты, сука! Да я тебя в отделение на пятнадцать суток!

И тут я понимаю, что пора уходить. Прямо вот очень быстро. Бегом.

Я разворачиваюсь на каблуках и несусь прочь, как испуганная коза, слышу за собой тяжелый топот форменных ботинок и не менее тяжелый мат, ускоряюсь, ныряя в неприметную калитку в заборе, о которой знают только студенты колледжа, и вылетаю прямо на центральную улицу.

Натыкаюсь с разбегу на кого-то, и ушам своим не верю, слыша знакомый хрипловатый мат.

Меня ловят за локти, придерживают. Крепко. Так, что не вырвешься.

Я поднимаю глаза, уже зная, кого увижу. И, черт, не могу понять, то ли мне сегодня везет, то ли нет.

Глава 7

Ленка

Дядя Миша, совершенно не изменился с той ночи, когда он трахал меня так, словно завтра конец света наступит, и, в приниципе, чего бы ему меняться?

Все такой же высокий, крепкий и жесткий. Нехило я о него ударилась. Прям бок болит. А голова нет. Хотя ей тоже досталось. Но нет, не болит. Только кружится чего-то. И глаза оторвать невозможно от его лица серьезного. Но это от испуга и неожиданности ступор, само собой.

Я прихожу в себя быстро, игнорирую легкую усмешку на жестком лице и дергаю опять локти.

– Пусти, чего лапаешь, – шиплю я, раздраженно дергая руками.

– И тебе привет, малех, – щерится он, и я опять немного подвисаю.

Ох, и усмешка. Вроде блатная и неприятная, а по ногам бьет слабостью. И коронка блестит нахально и весело.