14 дней на любовь

Дать время, чтобы я мог присмотреть другую помощницу, а пока выполнять свои обязанности, как и прежде в том же режиме, — почти теряюсь от его слов, сказанных жёстко, чётко, чтобы я услышала и поняла всё, что он говорит мне сейчас.

Вальяжно прохаживается по кабинету с видом настоящего босса, каковым я его ещё не видела с момента приезда. Всем своим видом даёт понять, что я просто помощница, не более, и мало ли, что я там себе напридумывала и нафантазировала — я никто.

Что ж, пусть лучше так, мне будет намного проще и спокойнее отработать эти четырнадцать дней бок о бок с Фирсовым.

— Я поняла, Роман Яковлевич.

— О том, что было позавчера в этом кабинете, забудьте. Больше этого не повторится. Обещаю, что больше к вам не прикоснусь, — пронизывающий чёрный взгляд, словно острые иглы вонзается в моё тело.

Холодный, он теперь холодный и безразличный, ни капли теплоты, нежности и желания. Передо мной другой Роман Фирсов — богатый московский босс, а не тот мужчина, что смотрел на меня пожирающим взглядом в клубе.

Но я ведь этого и добивалась, правда? Сама хотела, желала его равнодушия, чтобы не погибнуть в Фирсове, не утонуть в этих чёрных желанных глазах. Так лучше. Для нас обоих.

— Я могу идти? — лишь молча кивает.

Выхожу из кабинета, закрываю дверь, и тут же сползая по ней от бессилия. Я была уверена, что получу моральное освобождение, когда решила уволиться, но всё оказалось наоборот.

Стало ещё хуже. Внутри всё клокочет, раздирает грудную клетку от осознания, что Роман теперь будет разговаривать только так: отстранённо, холодно и равнодушно.

Уверена, что моё место займёт Светочка, которая более сговорчива, чем я. Что ж, Хлёстову можно только поздравить.

Роман

Ещё вчера поговорил с Ливановым, прямо с утра вызвал мудака к себе и чётко, подробно изложил причины, по которым он теперь даже дышать в сторону Ани не имеет права.

Показалось, что зам чуть в штаны не наложил, опасаясь, что будет уволен тут же, но нет — я разочаровал, не сказал ни слова про увольнение. По совету Кира я должен затаиться, показать Ливанову, что этот нагоняй был окончательным и теперь он будет работать, как прежде, с той лишь разницей, что ему запрещено разговаривать и даже смотреть на мою фею.