1000 Первая дочь (СИ)

И пусть запах полевых цветов, гладкая кожа Майлин и ее шелковистые волосы манили, как запретный плод, я помнил, что для нее это впервые. И не спешил продолжать, давая ей время восстановиться.

Вспоминая, с каким пылом она отдавалась мне, как чувственно отвечала на каждую ласку, я заводился все сильнее. Дошло до того, что я чуть не пообещал ей гораздо больше, чем можно пообещать рабыне. Признаться, впервые увидев ее без дурацких одеяний и горба, я поклялся сделать ее своей. Почувствовать, что она жаждет сближения не меньше, чем я сам.

Так и случилось — сбылась мечта, которая чуть было не развеялась в прах, когда глупышка попыталась сбежать.

Но если прежде я думал, что одна ночь с ней удовлетворит меня полностью, то сейчас, лежа с ней рядом, понял, насколько глубоко заблуждался. Одной ночи мало. Майлин не утолила мой голод, а только раззадорила его.

Сначала я хотел оставить ее при себе на те пять дней, что пробуду в гостинице. После можно было с легкостью откупиться, выплатив годовое содержание или даже чуть больше.

Другую служанку, а тем более рабыню это вполне бы устроило. Но не Майлин. Да и я, признаться, отказался от изначального плана довольно быстро. Это девушка не на одну ночь. И даже не на две. Она, как опиум, затуманила мое сознание, подчинила себе мое тело. И доза требовалась все большая, чувственная жажда только усиливалась с каждой щедрой порцией нежности, что так охотно отдавала Майлин.

Осознав последнее, я решил взять ее с собой в столицу. Снять для нее жилье в квартале красных фонарей, снабдить прислугой и поваром.

Словом, сделать все для ее и собственного удобства.

Но эта ночь перечеркнула все прежние планы. Все то, что так отчетливо рисовалось в моем мозгу, теперь можно было с легкостью смять и выбросить в топку. Прежний план никуда не годился. Майлин стала мне нужна как воздух. И я хотел, жаждал, чтобы каждая ночь проходила так же, как сегодня. Завтра, послезавтра и много дней, пока, наконец, я не избавлюсь от этой болезненной зависимости, постыдной и мучительной для воина.

Но такой желанной для сердца, бьющегося под стальной броней. Обычного человеческого сердца, которое, оказывается, не успело превратиться в каменную глыбу.

Я не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться на нее в дневном свете. Когда раздернул шторы, Майлин смешно поморщилась от солнца. Это было так забавно, что мне вдруг захотелось спрятать ее — от всего, даже от света, слишком яркого для ее чувствительных глаз.