Вишня во льду

– И вы ему поверили?

– Я рассмеялась, пыталась убедить его в том, что он придумал, будто у нас роман, но он показал мне фотографию, которую сделал через окно этой самой кухни. На этой фотографии мы с Коленькой целовались. Я помню, как Борис усмехнулся, что я напрасно пытаюсь ввести его в заблуждение, тем более что мне ровным счетом ничего не угрожает. «У меня репутация человека, который умеет хранить секреты», – сказал он тогда и больше никогда со мной об этом не разговаривал, хотя и забывать о том, что он в курсе, не давал.

– То есть?

– Мой муж, пока не слег совсем, иногда приходил ко мне в галерею. Он любил бродить среди картин, его это успокаивало. И каждый раз, когда Борис видел нас вместе, он подходил к Ивану поздороваться, а сам при этом смотрел на меня и подмигивал. Именно так, как рассказала сейчас Леночка.

– Что ж, может быть, вы и правы. Грамазин, скорее всего, стал свидетелем чьего-то постыдного секрета. По своей привычке он рассказал этому человеку о том, что знает что-то, не красящее его.

– В своей коллекции от простого описания тайны, которую он случайно узнал, Борис Петрович продвинулся довольно далеко, – сухо сказала Леночка. – Он говорил мне, что с годами стал собирать вещественные доказательства имеющихся у других людей секретов.

– Вы знаете фамилии? – напряженно спросил Дорошин.

– Нет, он же не мог раскрыть тайну. Он просто говорил, что такие случаи в его коллекции есть. Как и отказы от детей, родившихся с врожденными уродствами. Мол, люди думали, что про их неблаговидный поступок никто не знает, а Грамазин знал и мог доказать.

– А сколько всего, с позволения сказать, экспонатов было в его коллекции?

– Я не знаю. На тот момент, когда мы с ним разговаривали, он сказал, что коллекция перевалила за полсотни.