Вишня во льду

А вот то, что ты ничего не знаешь о его семье, это уже не случайность, а закономерность. Насколько я могу судить, Лена, в вашем коллективе сложились очень странные отношения. Я бы даже назвал их больными. Не знаю, культурная ли среда тому причиной, низкая ли зарплата или что-то другое, но части ваших сотрудников, в том числе тебе, или Ксюше, или Морозовой, или Марии Викентьевне искренне нет никакого дела до всех остальных, а другая часть, например Алена, ужасно остальным завидует. У вас нет чувства локтя.

– Наверное, ты прав. – В голосе Елены звучала теперь неприкрытая печаль. – Вернее, ты совершенно точно прав, потому что я тоже как-то об этом думала. У нас каждый живет в своей раковине, свернувшись улиткой. И ничего хорошего мы про всех остальных, за редким исключением, не думаем. К примеру, мы с Марией Викентьевной очень нежно относимся друг к другу. А Морозова опекает Калюжного, потому что этого требует ее нереализованный материнский инстинкт.

– И все-таки, несмотря на это, Газаев почему-то очутился у тебя на даче, причем в тот самый момент, когда тебя тут быть было не должно. Если бы не твое желание показать мне изразцы и познакомить с дядей Лешей и Никитой, труп мог бы пролежать в вашем доме месяца три, не меньше. С учетом, что температура в доме все-таки плюсовая, то к тому моменту, как ты бы его нашла, он бы уже начал разлагаться, так что следы, если понадеяться, что они все-таки есть, были бы бесследно утрачены.

– Но Ильдара бы хватились раньше чем через три месяца, – рассудительно сказала Елена. – Он бы на работу после праздников не вышел, да и семья начала бы волноваться.

– И кто бы связал его пропажу с твоей дачей? – Дорошин усмехнулся. – Все бы как раз решили, что Газаев и есть вор, похитивший картины, и что он, почуяв, что запахло жареным, сбежал от греха подальше.

– Какой преступник? – Голос Елены звучал жалобно.

– Не знаю какой. Пока не знаю, – поправился Дорошин.