Вишня во льду

Его машина как блуждающая тень скользила по пустынному шоссе, белому-белому, сливающемуся с укутанными в сугробы обочинами, бескрайней мертвенной белизной полей, где-то на горизонте уходящих в словно навсегда замерзшее небо. Ему казалось, что даже проглядывающее через это непробиваемое белое марево солнце выглядит так, словно уже начало остывать и вот-вот погаснет совсем, после чего ослепляющая, бьющая по глазам и по нервам белизна сменится непроглядной тьмой. Он потряс головой, дивясь собственной разыгравшейся фантазии.

– Как в сказке, – сказала вдруг притихшая отчего-то Елена. – У меня ощущение, что мы выехали не из города, а из реальной жизни и попали в какое-то другое измерение, как в сказке Кэрролла. Вот только почему-то возникает ощущение не чуда, а несчастья. Словно я заранее знаю, что эта сказка с плохим концом.

– Поразительно, – пробормотал Дорошин. – Я еду и думаю о том же самом. Может быть, не совсем сходно в деталях, но направление мыслей такое же. Это что такое, а, Елена Николаевна? Внезапно открывшееся родство душ?

– Не знаю.

На лице ее отразился вдруг суеверный страх, и она быстро затыкала ухоженным наманикюренным пальчиком в экран телефона. Ногти у нее были покрыты нежным, неярким и непошлым лаком, то ли телесным, то ли светло-розовым, придававшим образу законченность и некоторую воздушность. От той унылой старой девы, которую он встретил с месяц назад в кабинете Марии Викентьевны, не осталось и следа. Она растворилась, исчезла в пелене будней. Ее заменила взрослая, умная, состоявшаяся в жизни, не очень счастливая, но вполне уверенная в себе женщина, еще молодая, безусловно привлекательная, уравновешенная и спокойная.

С Федором Ивановичем все оказалось в порядке, и успокоенная Елена убрала телефон в карман и виновато улыбнулась:

– Вы простите меня, Виктор Сергеевич, на меня иногда находит совершенно иррациональный страх. Я вообще по натуре человек тревожный, и за деда постоянно боюсь, все-таки он уже не молод. Извините.