Стервятник

Меч-Кладенец слушал внимательнейше, временами вскидывая колючие глаза и в самых неожиданных местах задавая вопросики типа:

– Лика не беременна была ли?"

"– Куда стреляли Вершину?

– Сонечка ничего венерического не подцепила на ударной работе?

– С Екатеринбургом серьезно или болтовня?

А выслушав до конца, с непроницаемым лицом спросил:

– Без моей поддержки выкарабкаетесь?

– Не знаю, – сказал Родион. – Иногда кажется, что нет. Так и смыкается эта чертова паутина… Я понимаю, им не хочется задевать те круги, где и следует искать, из меня удобнейший козел отпущения может получиться…

– А молодец вы, сокол, – сказал академик.

 – Не скулите. Не ссылаетесь сквозь сопли на мою нежную дружбу с вашим дедушкой. Это мне нравится… – Он протянул сухую ястребиную лапу за чашкой, отхлебнул и неожиданно спросил: – Родион свет Петрович, а скольких из этого длиннющего мартиролога вы не убивали?

Взгляды встретились – в совершеннейшем молчании. И это молчание продолжалось невероятно долго.

Помню рыженькую, – сказал Меч-Кладенец. – В прошлом году, когда ее чествовали, приглашали меня олицетворять передовую российскую науку. В самом деле, первобытно хороша. И умна. Хотя у меня осталось стойкое впечатление, что во всей этой истории, яко в айсберге, многое под водой осталось… – Вновь смочил губы невероятно слабеньким кофе. – Бене, филиус[10] . Приди вы за деньгами, пришлось бы отказать – в нищету не впал, но беден-с. А что до поддержки – дело другое.

Остались кое-какие кнопочки и рычажки. Нажмем так, что зазвенит шумнее колокольни Ивана Великого. Мое слово. Не люблю земских ярыжек, каюсь, как бы их ни именовали, – совершенно бесполезная категория, противоречащая здоровому механизму естественного отбора… – Он поставил чашку, откинулся на высокую спинку неподъемного кресла. – Вы, Родион Петрович, должно быть, слышали афоризм насчет того, что Англия-де была владычицей морей? Доводилось? И к какому веку вы бы сие могущество отнесли?

– К восемнадцатому, – уверенно сказал Родион.

 – Ну, еще начало девятнадцатого…

– Ага, ну конечно… – поморщился старик. – Характернейшая ошибка. Порожденная тем мнимо значительным фактом, что в восемнадцатом столетии, точнее даже, в девятнадцатом, Британская империя была наиболее велика, если выражать в тысячах квадратных километров… Вздор. Я о могуществе. Восемнадцатый век – торжество бюрократии.