Резидент

Но командование было осведомлено, что бойцы нередко нарушали приказ из-за перебоя с бумагой. К тому же размер листовок был очень удобен: не большой и не маленький, ровно с партбилет. Оставалось только насыпать табачку на лист, смачно послюнявить края и завернуть. Качество бумаги у листовок тоже было весьма подходящим — не толстая и не тонкая, в точности такая, чтобы затяжка была долгой и ядреной.

Будь сейчас сорок первый год, возможно, Романцев обратил бы внимание на этот сигнал. Тогда перебежчиков хватало! Но сейчас такие случаи — редкость.

Перебегали лишь по крайней необходимости: чтобы избежать возможного ареста или перед предстоящим наступлением. Но агент назвал фамилии дисциплинированных солдат, не замеченных в каком-то шкурничестве, которых Тимофей знал лично, причем с весьма хорошей стороны. Не иначе листовки подняли на курево, а то и для гигиенической надобности, так что тревожиться не стоит.

Последним информатором был сержант Федор Михеев — кряжистый домовитый боец лет сорока, призванный откуда-то из-под Иркутска.

— Не заметил что-нибудь подозрительного в подразделении? — задал вопрос Романцев, перевернув исписанную страницу блокнота.

Сержант Михеев приосанился, невольно ощущая свою значимость, как это он делал всякий раз, когда беседовал с капитаном, и степенно заговорил:

— Есть кое-что непонятное. Я тут как-то к связистам заходил, дело у меня там было по службе…

Романцев понимающе кивнул.

Служба есть служба! Информатора следует уважать, внушить, что он необходим, что все его донесения столь же важны, как и первая линия обороны. Тут и сигареткой можно угостить, вместе посмеяться над шуткой, при необходимости помочь в каких-то делах, посодействовать семье. Но никогда не следовало позволять информатору переступать грань, за которой начинались приятельские отношения.

Появление Михеева у радистов было не случайным. В отдельной роте связи на должности командира отделения телефонно-кабельного взвода у Романцева служил осведомитель, который рассказал ему о Федоре: третий месяц тот крутил роман с ефрейтором Ларисой Егоровой, работавшей на радиостанции.

— У одной связистки, ефрейтора Егоровой, я на руке часики видел, — договорил Михеев.

— И что с того? — удивился Тимофей. — Мало ли какие у кого часики. Вот посмотри, у меня… — приподнял он гимнастерку, — тоже часы есть.