Под британским флагом

Адмирал сидел в каюте у открытого прямоугольного иллюминатора на подветренном борту, который сейчас был в тени, курил кальян с позолоченным сосудом. Порывы горячего ветра врывались в каюту, разгоняя по ней полосы сизого дыма, похожие на изогнутые ленты и пахнущие вишней и чем-то приторно-сладким.

— Аттестованный мичман Генри Хоуп прибыл по вашему приказанию! — поздоровавшись, доложил я.

— Ты теперь лейтенант, мастер и коммандер люггера, — уточнил Уильям Хотэм, выпустив клубы сизого ароматизированного дыма.

Мастер и коммандер — это лейтенант, командир шлюпа, корабля без ранга, любого, не зависимо от типа и количества мачт, но имевшего на вооружении менее двадцати пушек, необходимых для шестого ранга, на который полагался командир в чине полный капитан.

— Пока на месяц, без приказа, — продолжает адмирал. — Если не захватишь ни одного приза, так и останешься аттестованным мичманом, причем надолго, а люггер получит более достойный лейтенант.

— А если захвачу? — спросил я.

— В тот же день подпишу приказ и отправлю его в Лондон, — отвечает он и выпускает очередную порцию ароматов.

Дым попадает ему в глаза, и адмирал вытирает с них слезы.

— Мне нужно еще несколько матросов и морских пехотинцев, человек двадцать или больше, — сказал я.

— Десять пехотинцев найдем, а вот с матросами сложно, — произносит Уильям Хотэм.

— Среди захваченных на люггере были корсиканцы. Нельзя ли их взять? — подсказываю я.

— Бери, если хочешь, — разрешает он и предупреждает: — Говорят, они очень недисциплинированные и склонные к бунтам.

— Будут бузить, верну в тюрьму, — сказал я.

Адмирал выпустил очередную порцию дыма и приказал секретарю, который что-то писал за столом в другом конце каюты:

— Даниэль, выпиши коммандеру Хоупу разрешение завербовать в тюрьме матросов, сколько сможет.

Тюрьма располагалась в скале на самом нижнем ярусе. Это было несколько больших камер. Одна, как мне показалось, размером с футбольное поле. Тот, кто вырубал их, собирался, видимо, взять в плен французскую армию, а то и две.

Освещались камеры масляными фонарями — плошки с фитилями. Жир использовали рыбий, отчего к вони немытых тел добавлялась специфическая нотка, от которой я едва не блеванул. Первые минут пять ходил, прижимая к носу рукав кафтана. В одной камере сидели французские офицеры, в другой — французские матросы и солдаты, а в третьей — иностранцы всех чинов, служившие французам. Корсиканцы обитали в третьей вместе с испанцами, итальянцами и, судя по чалмам, арабами или турками.