Поход

Я даже беспокоиться за него начал ― мало ли что могло со становым приставом случиться?

― Ну вы дали стране угля… Мелкого и до… много, в общем, ― сказал он в конце концов. ― Старого вампира в упакованном виде. Двойной премии захотелось?

― А что? Похвальное желание, ― заявил Васька с небрежным видом, хоть до того момента, как я вытащил из сарая замотанную в покрывало и перевязанную цепями вампирскую тушу, понятия не имел, что я задумал.

― Похвальное, похвальное… ― пробормотал Степан, выписывая два векселя ― один на Ваську, а второй на меня.

Двести рублей золотом каждому. Что-то хорошо отбились у меня за последнюю неделю те сто пятьдесят, что на штраф для нашей колдуньи ушли.

― Ты мне вот что скажи, Сашка… ― произнес Степан, постукивая карандашом по столу. ― По правилам, я должен сразу сообщать о пленном в Тверскую контрразведку. Раз упомянули вирацкую «Камеру знаний», то дело должно попасть к ним. Да и я чувствую, что за этим много чего стоит. Если узнают, что мы сами пытаемся дело раскрутить, ― нас по головке не погладят, а скорее даже по этой головке дубиной постучат, чтобы мозги на место вернулись.

― Да знаю, ― согласился я. ― Но не думаю, что кто-то будет проверять ― лично мне при захвате умрун проболтался или на первом допросе? А там, глядишь, что полезное и узнаем. Слишком много вампиров в этой истории, уже локтями толкаются, и Вирац этот, к демонам его, все время выныривает. И самое главное ― не могу понять, почему Вирац?

― В смысле? ― переспросил пристав.

― Там народу всего ничего, ― начал я объяснять. ― Никакой силы за ними. Если Тверь прознает, что захолустное баронство против нее интриги плетет, то никто и разбираться не будет. Захватят за неделю, барона в подвале его же замка запрут, а на его место ― военного коменданта. И пару батальонов сипаев, чтобы никто не вякал. Непонятно мне это все. А ведь барон Морн сибаритством, к девкам повадливостью и вообще прогрессирующим гедонизмом знаменит. Неужели ему на все свои радости наплевать?

― Я примерно так же думаю, ― согласился со мной Василий.

Степан запыхтел, как чайник на плите. Уставился в потолок в глубокой задумчивости. Затем махнул рукой решительно:

― Хорошо. Один раз допросим. Не больше. Мне мои нашивки пока еще дороги.

С этими словами он встал, решительно оправил свою кожанку и пошел вперед большими шагами, такими, что мы еле за ним поспевали, бухая каблуками по деревянным половицам.