Платье цвета полуночи

Вот взять хоть старую госпожу Чулок, у неё в целом свете никого и ничего нет, кроме кошки и жуткого артрита. Люди частенько приносят ей поесть, что правда, то правда, но никто даже не заметил, что ногти у неё на ногах отросли такие длинные, что загнулись внутри башмаков, и она вот уж год как не могла разуться! В наших местах люди и подкормят, если надо, и букетик цветов нарвут, но чуть дело дойдёт до работы погрязнее, то рядом никого никогда не оказывается. А ведьмы такие вещи замечают. Ну да, носиться туда-сюда на метле приходится, что правда, то правда, но главным образом — чтобы побыстрее добраться до очередного безобразия.

Отец покачал головой.

— И тебе нравится этим заниматься?

— Да.

— Но почему?

Тиффани размышляла над ответом под испытующим взглядом отца.

— Ну, пап, помнишь, как говорила матушка Болен: «Накорми тех, кто голоден, одень тех, кто гол, вступись за тех, у кого нет голоса»? Так я думаю, можно и продолжить: «Пособи тем, кто не в силах нагнуться, подай тем, кто не в силах дотянуться, обмой тех, кто не в силах повернуться», так? А ещё потому, что иногда выдаётся хороший день, и он искупает все плохие дни, вместе взятые, и в этот краткий миг слышишь, как вращается мир, — отвечала Тиффани.

Отец глядел на неё с озадаченной гордостью.

— И тебе кажется, оно того стоит, да?

— Да, папа!

— Тогда я горжусь тобою, джиггат, ты поступаешь по-мужски!

Отец назвал её прозвищем, которое знали только домашние, и Тиффани вежливо поцеловала его за это, не сказав, что вряд ли ему доведётся встретить мужчину, который делает то же, что она.

— А что вы надумали насчёт семьи Пенни? — спросила Тиффани.

— Мы с твоей мамой можем пока приютить госпожу Пенни с дочкой и… — Господин Болен помолчал и посмотрел на дочь как-то странно, так, словно она внушала ему страх. — Всё очень непросто, девочка моя. Сет Пенни был неплохим пареньком в пору нашего детства. Не самый смышлёный поросёнок в помёте, согласен, но — на свой лад неплохой.

— Похоже, у него получилось, — отозвалась Тиффани, но отец предостерегающе поднял руку.

— А потом ещё Молли, — продолжал он.