Ночной звонок

Уж и в прошлом годе яблонь насажал, берез, ограду поставил, теперь опять возится чего-то. Нашел занятие, можно сказать.

Рябиков решил разыскать старика.

— Скажите, Алексей Александрович, вы с братьями Синевыми часто виделись?

— А чего ж с ними не видеться — через дом живем. Я сам шофер, за рулем горбачусь, бывало — дровец привозил.

— Как они жили в последнее время?

— А что кошка с собакой. Анатолий-то — он мужик деловой, хозяйственный, рассказывал мне, как на Кубани живет, — аж завидки брали: два кабана, корова с годовалой телкой, стадо гусей.

— А как Павел жил?..

Лебедев-сын пренебрежительно махнул рукой.

— Разве это жизнь? Никаким делом не занимался. Никакого хозяйства. Только книжечки читал да языком трепал. Денег никогда не было. А у самого пенсия да кочегаром в школе работал.

— Но, говорят, к нему люди хорошо относились?

— А чего к нему относиться? Что — был, что — не был.

Ошеломленный Рябиков молчал. Да и говорить что-либо было бесполезно.

— Вот Анатолия жалко. Этот не зря живет. Мозгой шевелит и руки хорошие. Крышу-то перекрыл, глядите — картинка. А теперь сидит из-за этого…

— Так вы не верите, что он убил брата?

— Дело темное, а отравить хотел. Сам видал, как под кровать Пашки, будто невзначай, пузырек незакрытый с клопиной отравой поставил. Я у них в тот вечер сидел, в карты играли, а Пашка пьяный на кровати лежал.

— А вы что же?

— Я-то? Подошел, из-под носа у Пашки пузырек убрал, в чулан снес. Анатолию кулак показал.

— Может быть, он нечаянно поставил?

— Такой нечаянно ничего не сделает.

— Он вам что-нибудь сказал?..

— Захныкал: не обратил, говорит, внимания, что за посудина…

Рябиков вспомнил показания Надеждиной — читал протокол. Уходил с Красивой набережной в тягостном размышлении: как спокойно сказал этот сын Саши Длинного о «ненужности» Павла Синева на земле.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

За месяц до приезда Рябикова в Оковецк в доме Синевых на Красивой набережной сидели две женщины — Поля Овчинникова и Люба Надеждина.

Слабый вечерний свет, проникая в два окна, освещал комнату неровно и пестро. В этом освещении чувствовалось что-то очень летнее, закатное. Посреди комнаты стоял покрытый клеенкой стол. За столом сидели Поля и Люба.

— Люба… вот чего я никак не пойму.