Наваждение Монгола

– Почему ты называешь меня Алаайа?! Это что-то значит?! Ответь мне!

– Много вопросов, Ярослава.

Чеканит ответ и встает. Освобождает меня от тяжести своего тела, и я встаю вслед за ним, сжимая на груди порванный лиф.

Когда он его разорвал?! В горячке я даже и не заметила…

На мгновение бросаю взгляд на старинный трехстворчатый сервант с зеркальной задней стеной.

Оттуда на меня смотрит кто угодно, только не я.

Растрепанная девушка со скрещенными на груди руками, прикрывающая свою наготу, с пылающими щеками и горячечным взглядом голубых глаз.

Я выгляжу как распробованная девица легкого поведения.

Отворачиваюсь и упираю взгляд в спину огромного мужчины.

– Я сдержу слово, которое ты от меня ждешь, Ярослава, – проговаривает глухо.

И такой холод от него идет, что сердце сковывает изморозью.

– Почему никто не хочет видеть во мне меня?!

Обида переполняет и вопрос со всхлипом срывается с губ.

Мужская спина каменеет, но это хорошо, что он не смотрит на меня.

"– Знаешь, это больно, когда тебя не замечают, когда ты становишься никем. Только потому, что напоминаешь. Для тебя я инструмент возмездия, а для отца свидетельство его боли…

– Ярослава…

Отмахиваюсь от предупреждения в его голосе.

– Мой отец до безумия любил маму, мы были счастливой семьей. Я помню, каково это, сидеть на коленях папы, пока он читает мне очередную сказку, а мама готовит ужин, подпевая хиту, что крутят по радио.

– Прекрати, Ярослава. Пока не поздно. Уйди отсюда в своею комнату!

Приглушенный рык зверя должен предостеречь, но я уже не могу остановиться. Слезы текут по щекам.

Понимание оглушает. Я полюбила этого мужчину.

Я полюбила.

А он?!

Что я значу для него?!

Ничего.

Лишь инструмент для исполнения своих целей.

– Так вот, Монгол. Однажды моей мамы не стало. И я знаю, что можно настолько сильно любить человека, что когда ты его теряешь, ты не можешь смотреть на собственную дочь, потому что в ней видишь иные черты.